Виталий Сертаков 
Мир уршада

://www.fenzin.org
«Мир уршада»: АСТ; Астрель-СПб; М., СПб.; 2007
ISBN 5-17-041441-2, 978-5-17-041441-3
Аннотация

Этот мир — чужой. Костры инквизиции и работорговля, упыри в ночном небе над спящими городами и миражи, которые уводят заплутавших путников точнехонько в ад. Здесь не знают милосердия и не ждут пощады. Но где-то остался потерянный рай — земля любви и гармонии, «четвертая твердь». Там живут в мире люди и боги.
На поиски этой земли отправляются Женщина-Гроза, неистовая Марта Ивачич, и Рахмани Саади — человек, побратавшийся с огнем. А в дороге их направит магический Камень Пути, подарок уршада — безликого демона…

Виталий Сертаков
Мир уршада

1
МАРТА ИВАЧИЧ

Я первая засекла песчинку, когда у уршада вытекли глаза. Тот, кто оказался сахарной головой, лакал горячее вино в полутемном углу, у самой печи. Он выбрал неудачное место для смерти. Точнее, для распада, ведь сахарные головы не умирают. Они продлеваются в последышах.
Две песчинки спустя уршад потерял левую кисть, а затем из носа его потекло красное, но по запаху — не кровь. Дым от терпких бухрумских табаков колыхался над биржевым залом, как колышутся миражи над солеными ледниками. Сотни монет звенели на выскобленных столах, щелкали костяные счеты, мальчики в белых черкесках шустро отмечали и стирали на досках цифры. Купцы и менялы теряли зрение в тусклом пламени масляных ламп, их желтые зубы сжимали мундштуки кальянов, их черствые руки потели от неудач. Звон кругляшек, как всегда, застилал их скудные мозги. Я тоже поддерживала иллюзию игры. Три длинных года Хибра я посещаю биржевые недели, а последнее время я одна занимаюсь семейным делом. Делом моего пропавшего супруга. Я никогда не теряю голову в схватках за деньги, поэтому торговля нашей семьи не выходит из берегов, как горные притоки Леопардовой реки, но и не мелеет.
В моих глазах не плещет азарт. Глаза мои ищут иного, поэтому я замечаю влагу и сушь на чужих клинках.
Этот уршад распадался не так, как предыдущие, конец которых мне довелось наблюдать. Бытует поверье, что добрый уршад вначале теряет ноги и, уже лежа на земле, распадается на голых бесенят. Еще болтают, что ценные подарки приносит только злой уршад, но на то он и злой. Лучше после него ничего не подбирать, не открывать и не пытаться использовать, не то накличешь беду…
Пусть себе болтают, пусть трясутся от страха.
Согласно своду Кижмы, я имела вольное право на то, что останется в подарок от распавшегося. Достаточно протянуть руку, произнести имя владельца и формулу Оберегающего в ночи. В данном случае владельцем оставался мой пропавший муж. Мой благородный супруг, который не мог погибнуть в пути, потому что ему суждено умереть у меня на руках… Мы посчитали, что лучше ему считаться пропавшим, и на ближайшие полгода сохранять свое имя надо мной и нашим семейным делом.
Но я промолчала, потому что, несмотря на свод законов, слово женщины в горных провинциях Хибра ценится вдвое, а иногда и вчетверо меньше слова любого осла с хвостом между ног.
Имелась и другая причина молчать. Дело происходило в общественной гебойде, а у гебойды имелся хозяин. Я знала председателя Гор-Гора три хибрских года, его знали все завсегдатаи «нижнего» зала и многие уважаемые граждане из тех, кто никогда сюда не спускался. Когда Гор-Гор запирает ворота «верхней» биржи, и честные торговцы расходятся на ночлег по дворам, по пению вечерней молитвы отпирается нижний зал. Сюда стекаются те, у кого есть причины не выносить свои игры на всеобщее обозрение. Жандармы берут свои десять динариев за ночное благословение.
Нижняя биржа бурлила, а я следила за уршадом.
У него отвалилась нижняя челюсть, выпал язык, а тело под меховой курткой стало рыхлым, как перезрелое дрожжевое тесто. Затем сахарная голова взмахнула руками, столкнула на пол кружку с горячим вином, и тогда ее заметили. Конокрады, винные контрабандисты, торговцы опием и рыцари Плаща повскакали с мест. Мои всадники Тонг-Тонг и Хор-Хор тоже поднялись, разворачивая над своей госпожой кольчужные плащи, единственное доступное им оружие под шестиугольными сводами биржи.
Я не мешала им меня охранять.
Старший хозяин Гор-Гор ударил молотком в бронзовый таз. Летучий аспид, дремавший у него на плече, приподнял шишковатую голову и зашипел. Эти головастые твари ненавидят звон металла и способны за тысячу локтей предупредить хозяина о шорохе кинжала в ножнах. Торги остановились; от сего момента свод Кижмы карал смертью всякого, кто посмел бы продолжать переговоры кулуарно.
— Уршад… уршад… откуда он здесь?
— Оберегающий в ночи, вверяемся тебе…
— Кто пропустил? Знаете его?
— Храни нас Всемогущий!
Лавка под уршадом обуглилась, жара наплывала волнами, пламя в лампах легло, как сорго в поле ложится под ураган. Торгаши и менялы попятились, образуя широкий полукруг. Многие так и не сняли оберегающих масок. Под усами горных пардусов дергались завитые усы владельцев тайных троп и тысяч вьючных лам. Маски приходятся очень кстати, когда мужчины трусят.
— Право хозяина… — зашептали в рядах. — Распавшийся под властью гебойды…
Гор-Гор развязал на шее тесемки плаща, скинул лязгнувший пятнистый мех на руки мальчишкам, мягко шагнул в проход. Летучий аспид втянул голову в броню, покрепче обнял горло хозяина. Сынки председателя, поджарые, высоколобые, наглые щенки потянулись следом. Отец прокладывал путь ровно, а глупые сосунки рыскали по сторонам. Я радуюсь, что женщины в Горном Хибре обязаны носить чадру, поэтому молодые ослы лишены возможности заметить мое презрение. Но старый Гор-Гор проницателен и хитер. Он останавливается в первом ряду замерших торговцев и косится в мою сторону. Кажется, он способен различить беззвучный смех сквозь черный шелк. Конечно же, плут сразу отмерил вдоль и поперек и просчитал, кто занимал кресла напротив печи.
Он догадался, что я заметила первая. Теперь догадка гнетет его, как страх перед неведомой речной заразой. Мужчины часто повторяют, что обожают в женщине тайну, но это вранье. Они обожают загадки, на которые у них есть ответ…
Крашеный потолок над уршадом почернел, одежда его заполыхала, но никто не двинул пальцем. Ближе десяти локтей от источника жара находиться просто невозможно. Мои доблестные всадники храбрились. Как и многие тут, они впервые видели гибель сахарной куклы.
— Что с нами будет?
— Защити нас, святая дева…
Вот так номер! Хотела бы я знать, кто в горном Хибре осмеливается молиться Мадонне! Но позади давили стеной, дышали и потели, хотя еще страшнее им казалось убежать. В этом весь кошмар их смехотворной мужской гордости. Показать опасности спину означает навсегда потерять лицо…
Впрочем, не мне их судить. За три долгих хибрских года я проехала с караванами вьючных лам тысячи миль и повидала столько, что разучилась удивляться. Здешние люди ведут себя странно с точки зрения торгутов Великой степи, а степняки покажутся полными идиотами… ну, например, погонщикам упряжек с Кипящих озер Северной дельты. На самом деле, они все одинаковы, но это хорошо известно только священникам и купцам. Не мне их судить…
Уршад распался. Голова провалилась в ноздреватую кашу, зеленые пузыри на поверхности каши лопались, источая рыбную вонь, а слева сквозь пузырь уже продиралась безглазая голова голого беса…
— Окна, живей открывайте окна! — кричали позади. Выходит, в нижнем зале не одна я знала, как выпускать бесенят.
Привязанные в углу сторожевые гиены Гор-Гора исходили слюной, гремели цепями и бессильно царапали кладку, пытаясь освободиться. Кто-то упал на колени, громким шепотом призывая Милостливого. Горели лавки и кресла. Из осевшей буро-зеленой кучи выкатились последыши. Бледно-розовые, почти безволосые, похожие на пигмеев с Плавучих островов, они шустро расползались, угадывая свободу по потокам свежего ветра. Воняло горько-сладко, карамелью и тухлятиной. Толпа расступалась, отважные мужчины запрыгивали на столы, лишь бы ненароком не коснуться беса. Мои смелые мальчики тоже лязгали зубами, но не бросали госпожу. Недаром мой пропавший супруг набирал охрану на детском невольничьем рынке Великой степи. Он отрывал годовалых крепышей от сосков их чернокожих матерей, чтобы они даже не успели выучить язык своей родины. Мои всадники, Тонг-Тонг и Хор-Хор, стоили каждый сотни рабов. Они боялись только тогда, когда боялась их госпожа.
Еще одна песочная мерка — и от уршада осталось то, что по своду Кижмы принадлежало теперь владельцу гебойды. Лучше бы сахарная голова растеклась на скотном дворе или хотя бы на верхней галерее. Тогда над ним не было бы крыши, и Гор-Гор не получил бы право на подарок.
Когда я увидела это, то сразу поняла, что подарок должен принадлежать мне.
Рахмани ждал эту вещь, и мой пропавший муж ждал чего-нибудь в таком духе, и Слепые старцы из склепа рисовали невидимыми перьями на серой паутине нечто похожее. Но сильнее всего ждала эту вещь Мать Красная волчица.
От председателя ждали знака храбрости. Гор-Гор прошел по дымящимся доскам пола, и подошвы его сапог тоже задымили. Гор-Гор набросил на руку полотенце и вынул из золы алый камень с хрустальным глазом. После чего служки залили водой огонь, настелили ковры и принесли новые кресла. Гор-Гор снова ударил в таз, но торги еще долго не начинались.
Страх пришел в город Бухрум, и смрад его дыхания теперь не скоро выветрится с улиц. Утром на базарах толпы будут бормотать о притаившихся последышах, и уши станут красными от обилия влившихся в них лживых слов.
Пользуясь суматохой, я приказала всадникам ждать меня внизу, а сама поднялась по винтовой лестнице к покоям Гор-Гора. Ворота во внутренний двор не заперты, по обычаям гостеприимства, но под лестницей скучают гиены. Они вздрагивают плешивыми мордами, скалятся, сверкая желтыми плошками в темноте. Я негромко рычу в ответ, превращая их сытую стадную смелость в труху. Глупый вожак прыгает и, скуля, отползает в темноту. В его мокром носу застряла отравленная заноза. Он не умрет, но будет мучиться несколько песочных мер. Остальные гиены приседают на полусогнутых лапах. Их наглость борется с трусостью.
Ненавижу любые стаи.
Узкая лестница, выточенная из позвонков морской рыбы Валь, а наверху — балкончик без перил, чтобы легче было сбросить врагов или собственных взбунтовавшихся слуг на булыжник двора. В узких окнах внутренней гебойды — треугольники цветного хрусталя, оправленные в бронзу. Молочные стены шестиугольной башни украшены тысячами повторов, начертанных синей краской, которую выжимают из морской травы. В Горном Хибре вера не позволяет мастерам кисти рисовать людей и прочих живых тварей; их синие узоры, даже самые искусные, навевают на меня тоску.
На балкончике без перил ждали два полуобнаженных, намазанных жиром раба. По обычаю внутренней страже не положено метательное оружие, чтобы не могли повредить господину. Их оружие — перчатки с зашитым металлом и загнутые шипы на ручных и ножных браслетах. За левую лодыжку каждый из них был прикован цепью, а цепи тянулись из дыр в стене. Когда Гор-Гору надо, чтобы гости свободно проходили в его покои, с той стороны крутят ворот, и цепи растаскивают рабов в стороны от высокой узорчатой двери. При виде женщины, даже одетой в чадру, ноздри обритых невольников раздулись, как у племенных быков.
— Мне немедленно нужно увидеть председателя.
— Эфенди занят.
— Передай ему, что Марта, супруга дома Зорана Ивачича, покорно просит председателя принять от нее женскую награду…
Я говорю с невидимым тонкоголосым человечком, прячущимся за занавешенным окошком в двери. Скорее всего, один из евнухов-ключников, имеющих право на вход в женскую половину. Желтокожие невольники с ворчанием раздевают меня глазами. Синие узоры внутренней башни дробятся в чадном пламени светильников. Под изгибами костяной лестницы ручные гиены точат когти о булыжник. Где-то далеко стучат сухие колотушки ночных жандармов. Шумит растревоженная биржа. Ночь плетет интриги вокруг шести углов гебойды. Наверху, привлеченные теплом и стуком человеческих сердец, бьются о колючую сеть упыри. Плотная сеть тянется от вершины внутренней башни к внешним стенам биржи. Ее часто латают; не все ведь могут, как Гор-Гор, позволить себе носить на шее прирученного головастого аспида, о чьи пластины ломает когти не только упырь, но даже пещерный лев.
— Председатель примет тебя, супруга Ивачича.
Здесь подчеркнуто вежливы к моему пропавшему супругу. Настолько подчеркнуто, что я чувствую себя ничтожеством в мире напыщенных ослов. Внутри глаза слезятся от благовоний и переплетения узоров в узких сводах, над которыми работали лучшие мастера кисти. Я ступаю по коврам, сплетенным слепыми мастерицами Арама. Впереди — кольчуга в перекрестии ремней, трясущиеся желтые щеки видны со спины, на поясе — связка ключей. Я угадала, один из евнухов, выходец с островов Тая.
— Супруга благородного дома Ивачича недовольна ходом торгов? — Гор-Гор еще не успел переодеться. Он все в том же зеленом долгополом архалуке, шароварах и сафьяновых сапогах. Рядом старший сын, ему восьмой год по Хибру, то есть двадцать два по исчислению Великой степи. Мальчик носит оружие, но так и не научился смотреть собеседнику в глаза. Гор-Гор породил гнилое племя. Мне показалось, я снова услышала вой ветра и скрип песка.
— Я хотела бы предложить высокому председателю особую сделку.
Позади Гор-Гора появился младший сын, и с ним — старик-звездочет в маске. Это очень плохо. Раз они подняли с постели звездочета, стало быть, есть вероятность, что кто-то знает о подарке уршада лишнее.
Гор-Гор заколебался, запоздало предложил мне сесть. В нем борется лощеный магистр Кенигсбергского университета и потомственный эфенди. Наконец, он отсылает сыновей и дворцового мага. Мы остаемся вдвоем среди серебряных подушек, клеток с говорунами и пыльных ковров. Я не верю, что нас не подслушивают, поэтому перехожу на прусский диалект. Величественный седой Гор-Гор не может скрыть изумления.
— Я привела сорок вьючных лам. На каждую нагружено по сорок мер превосходного галийского вина. От имени моего супруга, высокого дома Ивачича, я прошу уступить мне подарок сахарной головы.
Я намеренно не произнесла слова «уршад», чтобы те, кто пытались подслушивать за шерстяной занавеской, не поняли бы знакомое слово.
— Я безмерно уважаю дома Ивачича, как честного делового партнера нашей биржи, да продлит Всевышний его дни, — прусский Гор-Гора чище моего, он непринужденно употребляет сложные пассивные обороты. — Однако, вне сомнения, благородной супруге известно, что подарок стоит много дороже…
Мы оба знаем, что подарок уршада может оказаться опасным обманом, таящим в себе гибель и разорение. Также мы знаем, что такое сорок лам, нагруженных контрабандным вином, предназначенным для утонченных граждан Хибра. На вырученные динарии можно приобрести укрепленную гебойду и три десятка косоглазых невольников.
— Также я предлагаю высокому дому четырнадцать мер коричневой шиши…
Гор-Гор вздрагивает. Очевидно, он нервничает, когда во внутренних покоях смело говорят, что привезли на продажу курительную липучку. Качественную коричневую шишу делают в долинах Пехнаджаба, в тысяче миль к северу, и стоит она гораздо дороже вина. Яростный курильщик, пожелай приобрести столько шиши, расстался бы с племенным стадом двугорбых, не меньше двух сотен голов.
— Признайся, высокая домина, ведь ты заметила распавшегося раньше всех? — не выдержал Гор-Гор.
— Я хотела сохранить уважение почтенных торговцев к своду законов.
— Ты поступила мудро, — он улыбнулся, мысленно прокручивая вероятность поражения. — Зачем тебе подарок, высокая домина? Стоит ли сомнительный предмет таких затрат?
Так я ему и ответила!
— Мой супруг собирает подарки. Тебе известно, что порой они привлекают даже интерес царственных особ.
— Это безусловно так, — Гор-Гор задумчиво погладил аспида. — И все же, я не нахожу повода совершить сделку…
— Означает ли это, что эфенди не дал еще окончательный ответ?
— Да, мне необходимо подумать.
В отличие от задумчивого хозяина, мне думать было некогда. За хрустальным глазом алого камня могло биться сердечко, и биение его не вечно. Однажды Рахмани уже позволил сердцу погибнуть…
Я отстегнула петли чадры и показала Гор-Гору лицо. Мне немножко смешно было наблюдать, как хозяин башни побледнел, уставившись на мой рот, затем его щеки покрылись багровыми пятнами.
— Больше мне нечем заплатить, высокий дом, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка моя выглядела максимально призывно и чарующе. Естественно, я обманывала его; мои люди привели в четыре раза больше лам с самым разным, запрещенным и разрешенным товаром, но играть дальше на повышение не имело смысла. Единственный, хоть и крайне опасный способ приблизиться к подарку — это предложить дому себя.
Гор-Гор надолго замолчал. Я снова спрятала лицо, а он, наверное, продолжал гадать, откуда мне известно о его учебе в Кенигсберге. Весы качнулись в мою пользу. Теперь настала очередь Гор-Гора опасаться, что сделка не состоится. Председатель угодил в щекотливую ситуацию. Отказать смазливой женщине, пусть даже развратной, достойной столба и камней, все равно недостойно настоящего мужчины. Упустить женщину, знающую подозрительно много, — вдвойне неразумно.
— Зачем ты поступаешь так? — тихо спросил он. — Твой муж еще не ушел от нас навсегда, да будет к нему милостив Всевышний. Ты еще не вступила в права вдовы…
Я ликовала. Старый осел, как и все они, думал не головой, а хвостом. Свободная женщина в Бухруме — огромная редкость, а обе жены Гор-Гора несомненно надоели ему.
Я настояла на письменном договоре в присутствии дипломированного нотариуса султаната, и чтобы сделка завершилась сегодня. Чиновника подняли с постели, когда рябая луна Ухкун уже цепляла отроги Соленых гор. Гор-Гор молча кивал, пока мы составляли бумагу, его сыновья глядели в немом удивлении, звездочет скрежетал зубами. Мои всадники не могли подогнать лам из укрытия, поскольку брачный сезон упырей еще не закончился, бестолковые мыши летают и бросаются на все, что теплее камня. Тогда слуги председателя отправились с моим черным невольником на постоялый двор, разбудили погонщиков, стражников и перетаскали товары в четыре крытые арбы. Верный Тонг-Тонг получил при мне из рук евнуха железный сундучок с алым камнем, и ворота башни захлопнулись до полудня следующего дня. Я осталась внутри, и Гор-Гор своей рукой снял с меня пояс и все остальное…
Он оказался неплохим любовником и ночью не приставал ко мне с нелепыми вопросами. Следует отметить, его язык знал свое дело не хуже, чем хвост, что нечасто встречается в Горном Хибре. Я старалась всю ночь, чтобы председатель был занят делом, и, когда забрезжили первые лазурные лучи Короны, он спал сном новорожденного котенка. Пока он спал, я передавила ему сосуды методом, которому учила меня Мать волчица, дабы сон моего старательного любовника продлился на пару часов дольше.
Я не сомневалась, что к завтраку благородного хозяина одолеют подозрения, посему сбежать следовало раньше. У порога спальни дремали двое с кинжалами наголо. Я показала левому стражнику грудь, и пока у мальчишки округлялись глаза, я уколола того, что был позади меня, иглой с кураре. Затем я точно так же уколола второго, подобрала его кинжал и отправилась вниз. Можно было их оставить в живых, но утром их все равно казнят за то, что выпустили меня. Председателя я решила не трогать; кто знает, сколько лет мне еще придется гонять лам в Бухрум? Кроме того, я посчитала, что пусть лучше за мной погонится один он, чем свора его родственников…
Иглы я прятала в склеенных пуговицах, нашитых на нижней юбке. Подобрала кинжал и сунула в рукав, хотя мне он был не слишком нужен. Внизу, возле глобуса, мне встретился звездочет. Он распахнул беззубую пасть, но я приставила острие ему к горлу. Звездочета я не стала травить ядом, председатель Гор-Гор мог на меня за это обидеться. Я просто положила его лицом вниз, связала и затолкала в темную кладовку. Дом постепенно просыпался, с женской половины доносились звуки перебранки. Два смуглых мальчика натирали воском полы в коридоре. Оба замерли, сверля меня черными ягодами глаз.
Двери этажом ниже охранял рыцарь Плаща. Это оказалось для меня крайне неприятной неожиданностью, вчера в пышно разукрашенном коридоре никто не маячил. Еще более странным казалось, что преданный Всевышнему председатель нанимал в охрану иноверцев. Рыцарь уставился на меня из щели своей железной маски, но, пока он тянулся к оружию, локтей десять я успела выиграть. Я не стала бросать кинжал, а послала вперед острие клинка. Поймала его жалкий мозг и внушила ему, что стальное жало насквозь проткнуло ему горло. Один из древних приемов, которому учили Матери, но бросать пришлось практически вплотную и, к тому же, не видя глаз соперника. Ренегат умер в полной уверенности, что ему перебили позвоночник. Только склонившись над ним, я поняла, что в коридоре мы не одни. Позади доставал арбалет второй стражник. Такой же твердолобый мужлан, с вышитым на рубахе крестом, деликатно прикрытым грудным доспехом, в тяжелой кастрюле поверх шерстяной шапочки, увешанный оружием.
Этот накануне курил опий — меня обдало вонью его гнилых зубов и прокуренных легких. Человеку, пребывавшему в тумане грез, тяжело что-то мгновенно внушить. Пока он поднимал арбалет, я метнула кинжал. Хорошо, что я одинаково пользуюсь обеими руками, но плохо, что дерьмовый кинжал только опрокинул рыцаря. Тяжелый кусок металла, но лезвие слабое, и отвратительный баланс. Мне просто повезло, что парни расслабились тут в бездействии, ведь на председателя последний раз нападали лет пятнадцать назад. То есть пять лет назад по исчислению Хибра. Я вырвалась за последний рубеж и разбудила несчастного голого тайца, устроившегося поспать на краю балкончика. Я буквально пробежала по его ногам. Внизу запрыгали гиены, но передняя стенка клетки уже была опущена. Раненый рыцарь Плаща не стал стрелять в захлопнувшуюся дверь и не погнался за мной пешком. Он скулил, точно раненый заяц, хотя лезвие едва ли проткнуло ребра. За воротами я свистнула дважды, до полусмерти напугав утренних торговок, тащившихся со своими волами на базар. Мои всадники Тонг-Тонг и Хор-Хор вихрем вылетели из-за угла, и с ними мой лучший оседланный аргамак.
Мы плыли над барханами, и казалось, что, кроме нас, все остановилось. Так мчали наши гладкие дьяволы. Серого красавца мне проспорил в прошлом году сын султана, когда не поверил, что я продержусь две мерки песка против арбы его копейщиков. Я продержалась три мерки и убила двоих из них, но это отдельная история…
Мы остановились один раз передохнуть возле оазиса, где коричневые люди пустыни предлагают шерсть дромадеров и порошки из внутренностей змей. Хор-Хор на языке семьи рассказал мне, что верные люди на ночных торгах продали остальной наш товар, а выручка и ламы уже отправлены вместе с караваном и моей крытой повозкой в Джелильбад.
Мы погоняли коней, пока впереди сиреневыми клыками не заблестели ближние Соленые горы. Мои слуги устали, я еле держалась в седле. Затем, еще спустя дюжину мер, песок сменился щебнем, земля под нами вздыбилась, все круче уводя вверх, а в бурдюках почти закончилась вода. Мы спешились и упали на камни. Корона скалилась сверху самой убийственной улыбкой. От ее улыбки слюна испарялась, не долетая до земли. Изнемогали даже скорпионы под камнями. Неутомимый Хор-Хор достал подзорную трубу и сообщил, что от погони нас отделяет сорок гязов, то есть примерно восемьдесят мер песка. Это означало, что мы вырвались, потому что слуги Гор-Гора вряд ли сунутся в соляные ущелья. Тонг-Тонг, как и положено рабу дома, предложил мне напиться его кровью, но я отказалась и приказала ему подать мне железный сундучок.
Я отослала верных слуг в сторону, готовить ловушки для погони, а сама осторожно достала с бархатной подушки алый камень. Он был продолговатый, округлый и с трещиной посредине, совсем не такой, как хранил у себя Рахмани. Камень Рахмани остроугольный и тяжелый, и без хрустального глаза.
У этого имелся хрустальный глаз, он засветился голубым сиянием, когда я развела в стороны створки камня. Он раскрылся, как моллюск, которых так любят жрать франки, и внутри заиграл огнями второй голубой глаз. Еще там были серебряные письмена, похожие на те, которыми пишут те же франки и пруссаки, но смысла я не разобрала.
Признаюсь честно — я заплакала от восторга и счастья. Всем известно, что уршады путешествуют за границами тьмы, часто посещают пределы вечной ночи на тверди Зеленой улыбки, потому что Зеленая улыбка всегда стоит к белой Короне одним горячим боком. Такая уж она странная, Зеленая твердь, и люди на ней странные…
Так вот, ловцы Тьмы, кто прижился на границе вечной ночи и вечного дня, берут безумные деньги за провод на холодный бок. Там дуют вечные ледяные ураганы, громоздятся льды и живут самые свирепые бесы из известных науке. Если повезет не погибнуть, там можно встретить много занятного, но истинной ценностью обладают лишь редкие, крайне редкие Камни пути. Если бы председатель Гор-Гор знал, для чего мне Камень, он бы не отдал его за всех красавиц мира и за весь урожай вина на тверди…
Я нажала на блестящую закорючку и едва не выронила мою драгоценную ношу в раскаленный песок. Потому что хрустальный глаз воспылал, и заиграла музыка. Я побыстрее спрятала Камень в сундучок. Пока мы не избавились от погони Гор-Гора, добычу следовало особенно беречь.
В ту минуту я не догадывалась, что разъяренные слуги эфенди — это самая малая проблема на моем пути…

2
ГРАНИЦА ТЬМЫ

Рахмани Саади приоткрыл левый глаз. В воздухе еле ощутимо пахло стригущим смерчем, но дыхательная маска пока была не нужна. Грани синего льда переливались в зените сводчатого потолка, в клетке ворковали пушистые голуби. Лежавший поперек порога тайский невольник немедленно сел.
— Я слышу их, хозяин, — сообщил он на языке семьи. — Птица устала, припадает на левую ногу, а седок слишком тяжел. Они будут здесь через девять песочных мер.
Рахмани удовлетворенно потянулся под теплой кошмой. Хорошо, что старый Ванг-Ванг не теряет чутья. Значит, еще пару сезонов его можно держать в иглу, очень хорошо… Когда личный охранник впервые не проснется при пробуждении хозяина, его следует выгнать на все четыре стороны. Конечно, старику можно посочувствовать, но кто посочувствует хозяину, когда его зарежут во сне?
Кстати, о сне. Рахмани Саади третью ночь встречал продавца улыбок. Следовало зарезать пару голубей и спросить оракула, что он думает по поводу таких совпадений. Когда что-то встречается во сне трижды, даже такое, не самое опасное существо, как продавец улыбок, следует ждать беды.
Всадник на эму приближался. Ванг-Ванг был прав: птица стоптала левую пятку, но дорогу знала, шла точно вдоль линии светового телеграфа, по самой границе льдов. Рахмани никого не ждал ближайшие семь ночей. По телеграфу сообщили, что желающие нанять ловца Тьмы для экспедиции соберутся не раньше полнолуния. Естественно, усмехнулся Рахмани, прочитав сполохи телеграфного зеркала, какой дурак выходит на лед, когда нет луны? В полной темноте выходят на льды только безумцы… Ну, пожалуй, не только безумцы.
Он прикрыл глаза окулярами темно-кофейного цвета и внимательно посмотрел на юг, туда, где белая Корона купалась в радужных сполохах. Полярные радуги играли сегодня брызгами померанца. С болот Северной дельты надвигался стригущий смерч, пока не слишком быстро, и уже было видно, что пройдет стороной. Можно не укрывать скотину, не прятаться самим и не надевать дыхательные маски…
Телеграфист из Гагена передал, что забиты все постоялые дворы, собирается большая экспедиция. Королевский двор субсидировал академию, нанято целых двадцать упряжек, закуплено оборудование для зимовки. Да, так и передал — «для зимовки». Эти любопытные зазнайки во что бы то ни стало хотели пережить на стороне Тьмы зиму. Они твердо вознамерились найти легендарный парусник, на котором на твердь Зеленой улыбки попали предки Его королевского величества…
Идиоты, думал Рахмани. Вслух он никогда таких слов не произносил, тем более по адресу высокородных персон. Его величество Георг Второй вбил себе в голову, что рассказы пьяных венгов — правда. Об огромном паруснике, запаянном в глыбу льда. О паруснике, который попал на Зеленую улыбку лет пятьсот назад. А ловец Тьмы им нужен исключительно затем, чтобы в полнолуние вывести их через ледяные фиорды к плато Королевы. Дальше они якобы пойдут сами. Будут оставлять зимовья и костры. Будут искать то, что приносит тьма.
Рахмани Саади поднялся. По выработанной годами привычке вышел раздетый на снег. Мерку они с Ванг-Вангом жонглировали гирями, затем присоединился повар Хо-Хо, и еще три мерки хозяин отбивался от ударов палок и цепей. Хозяин прикрывался фантомами, однако опытные слуги не отставали. Иногда со стороны могло показаться, что на утоптанной площадке кружатся в пляске огня полторы дюжины полуголых мужчин. Как следует разогревшись, Рахмани растерся снегом, закутался в халат и принял у Хо-Хо утреннюю пиалу с чаем. Не следует втаптывать в пепел традиции предков, даже если ты живешь на другой тверди. Душистый травяной чай бодрит и дает ясность мыслям. Саади успел допить пиалу, глядя сквозь прозрачные стены иглу на скольжение солнечных бликов, когда под башней телеграфа показалась бегущая фигурка страуса с седоком. Страус дважды споткнулся. Саади издалека почуял порох и железо, у седока под камзолом висел пистоль.
Рахмани вспомнил продавца улыбок. Такие сны не приходят зря.
— Мой дом — это твой дом, — повел рукой Рахмани, когда раб принял поводья. Рахмани узнал юношу — это был сын придворного астролога. Раз друг прислал сына, значит, слова нельзя доверить телеграфной ветке. Раз слова нельзя доверить зеркалам, значит, гонец принес плохие новости.
— Благодарю, — склонился всадник. Его свежая кожа блестела, натертая жиром рыбы Валь, а узкие глаза смотрели со смелым почтением. Разогревшийся лохматый страус за его спиной нервно перебирал ногами, не в силах остановиться.
— Ходят слухи, что на тверди Хибра недавно видели уршада, — улыбнулся всадник, и улыбка его была темнее ночи. — Ходят также слухи, что уршад оставил Камень пути.
Рахмани ждал. В его сосудах уже вскипела кровь, но внешне он был холоднее снега. Повар Хо-Хо вынес гостю миску дымящегося бульона с мясом. Эму получил ведро с горячей кукурузой. Померанцевые молнии плясали в небе. Стригущий смерч поглотил треть небосклона; спасаясь от него, белыми комочками разлетались полярные совы.
— Это произошло в Бухруме. Камень живой, — гонец растянул плоские губы. — Его выкрала женщина из дома Ивачичей. Отец сказал, что ты знаешь ее.
— Посмотри, Хо-Хо, как мельчает мир, — обратился Рахмани к повару, и пожилой таец только кивнул в ответ. Он не улыбнулся, потому что увидел в лице хозяина то, чего не мог и не желал видеть юноша. Всадник жадно обсасывал кости, склонившись над пиалой.
— Мир измельчал, — повторил Рахмани. — Если гость начинает говорить о деле с конца, а начало беседы проглатывает вместе с уважением к хозяину дома…
Горожанин отставил миску, отставил кубок с вином. Он отодвинул полу пыльного камзола, как бы невзначай продемонстрировав чудо науки — двуствольный пистоль, и подал хозяину шатра запечатанный конверт. Рахмани не выпустил наружу насмешку, хотя хорошо знал цену таким «изобретениям». В королевской академии наук дожидалось еще много предметов, доставленных венгами из-за границы вечной тьмы. Их пока никто не мог повторить, хотя Георг Второй щедро оплачивал механиков, звездочетов и прочих умников… Находки рассматривали, трогали, взвешивали, но не понимали. А угрожать пистолем ему… это даже не забавно. Юный посланник, сам наполовину из венгов, наполовину из ютландцев. Наверняка рвется получить титул ярла и удельный фиорд для грабежей. К ловцам Тьмы относится пренебрежительно, хотя именно этого человека, черноволосого, с проседью, с мраморной улыбкой, отец ему завещал бояться.
Саади не похож на других проводников и погонщиков эму, что построили свои иглу вдоль границы ледников. Его седеющие волосы кудрявятся, он выше и суше венгов, но темнее и горячее любого из потомков викингов. Он с тверди Хибра, но не с параллели Гагена, а с дикого юга. Он прибыл сюда недавно, однако получил от ярла Скриллинга грамоту на владение землей и право называться ловцом. Он добыл для королевского двора больше загадок, чем потомственные ловцы, обветренные коренастые венги. Его лично знают при дворе и порой приглашают для… Впрочем, о причинах приглашений лучше не упоминать даже в мыслях. На Саади неоднократно нападали воры и пьяные школяры в кабаках Гагена, но никто не смог причинить ему вреда. Он ни разу не убил человека, но смотрит так, словно завинчивает в тебя два шурупа.
Опасный, жесткий человек. Живет здесь не так давно, но стал лучшим в своем деле и добился личного расположения Его величества. Ходят, правда, слухи, что человек со звучным именем Рахмани — вовсе не тот, за кого себя выдает, а эти двое узкоглазых, что прислуживают ему, — вовсе не слуги, а настоящие невольники, купленные на рынках Великой степи…
Юноше неведомо, что серую крупу для пистолей доставляют друзья Рахмани из далекой страны Хин. И у ловца Тьмы имеется скромная доля в деле, потому что без Рахмани караванщикам попасть на твердь Великой степи было бы втрое сложнее. Чем меньше человек знает, тем легче ему смотреть на мир свысока…
Однако, напомнил себе Саади, читая письмо, четвертая твердь все чаще подкидывает вещи, которые невозможно «изобрести». Например, серые зеркала. Непонятно, почему зеркало такое тяжелое, толстое и вдобавок кривое. В серые зеркала очень неудобно смотреться, а если его разбить, зеркало плюется в лицо стеклом.
Еще стало попадаться мягкое стекло, прозрачное, хрустящее, как накрахмаленная ткань, но на этом сходство с тканью заканчивалось. Над мягким стеклом бились ученые и отцы-иезуиты, но никто не сумел объяснить его смысла. Зоркие глаза венгов встречали среди ровного покрывала снега тени нелепых механизмов, многие из них даже не брались вырубать из замерзшей воды. Впрочем, порой подарки вечной тьмы не успевали врасти в лед, их выбрасывало наружу, как выбросило четыре сезона назад чудовищного железного кита, проглотившего людей.
Железного кита нашел Рахмани. Кит лежал на спине, купаясь в северном сиянии, а в разодранной его пасти виднелись скелеты четырех проглоченных им жертв. Скелеты были похожи на человеческие, но имели необычайно большие черепа. Тогда Рахмани не побоялся, залез внутрь и среди черного пепла нашел Камень пути. Он вскрыл камень, и тогда с ним это случилось в первый раз, на долю песочной мерки, он успел увидеть…
Он увидел четвертую твердь. Она существовала и была прекрасна, прекраснее самой яркой полярной радуги! Она существовала, и, стало быть, все, что делалось им, делалось не напрасно!
Рахмани тогда погонял эму что было силы, надеясь собрать соседей-венгов, но не успел. Верхние слои ледяных полей беспрестанно перемещались, крошились, наползали друг на друга, поэтому так сложно было проложить маршруты к надежным плато, таким как плато Королевы, или Четырех столбов. Когда Рахмани вернулся на южную оконечность плато Зайцев, железного кита уже засосало в провал…
Вечная тьма дарила музыкальные шкатулки, они ценились очень дорого, но музыка лилась из них крайне недолго. Наверное, шайтаны, жившие внутри шкатулок, не желали веселить иноверцев. Иногда отчаянные искатели сокровищ гибли, не внимая советам проводников. Они бросались откапывать тени запретных подарков, от которых, скуля, отползали хаски. После того, как на двор ярла приволокли чудовище, наполовину мягкое, как живое тело, а наполовину железное, и это чудовище, оттаяв, убило шестерых, король постановил все незнакомые подарки вначале предъявлять совету клира во главе с папским нунцием. Только высокие посланцы Господа могли решить, что опасно, а что угодно…
Попадались вещи удивительные, но странно понятные — человеческие челюсти с зубами, но не из кости, а из белого камня, искусственные конечности и даже… мужские хвосты из розового мягкого материала…
Перед тем как принять письмо от сына астролога, Рахмани смежил веки и осмотрелся. Льды не волновались, смерч катился стороной, Кипящие озера на юге находились в фазе мягкого сна. Из иглу двоих ближайших соседей поднимались дымки, неторопливо скользили сани по тропе, мир дышал благостной тишиной…
Но продавец улыбок не мог присниться ради шутки.
Отец гонца, второй королевский астролог, писал своему другу Саади предельно сухо, как будто слова его были скованы кандалами. Очевидно, опасался, что письмо перехватят в пути. Он не называл собеседника по имени и вообще никак не обращался, поскольку никогда не известно, что с тобой могут сделать за дружбу со вчерашним фаворитом короля. Георг Второй, несмотря на гордость и великолепие двора, сам был пешкой на игральной доске Священной империи… Посему астролог тайными намеками дал понять, что провел три сеанса гадания, запрещенного церковью. Трижды он обагрил кровью жертвенный кинжал и трижды изучал внутренности убитых им существ с помощью «Книги ушедших». «Книгу ушедших» за некую услугу, плюс огромные деньги, в свое время привез ему именно Рахмани, доставил по свежему, едва открывшемуся Янтарному каналу с тверди Хибра. За такое преступление их обоих могли сжечь одним повелением епископа, и ловца Тьмы, и придворного астролога.
Много веков назад «Книга» выглядела как свиток папирусов и принадлежала жрецам страны Ра. Затем ее не один раз переписывали, размножали и одевали в переплеты поклонники огня. Жрецов убивали, сжигали их вместе с рукописями и магическими предметами, но какое-то количество древних манускриптов уцелело. Прапрадед Рахмани впервые перевел благородную рукописную вязь на латынь, официальный язык Священной империи. Ему понадобилось для этого шесть лет по исчислению Хибра, поскольку множество названий трав и минералов, а также философских понятий в грубом языке латинов не имело тождества, не говоря уже о тонкостях огненных молитв. Рахмани наверняка знал, что один экземпляр хранится в Византии, один — при дворе баварских монархов, следы еще двух, проданных семьей Саади, терялись. Даже в урезанном, обескровленном и оскопленном виде «Книга ушедших» давала верные предсказания…
Разворачивая коричневую хрусткую бумагу, Рахмани был почти уверен, что астролога, его лучшего осведомителя при дворе, прихватили на какой-то мелочи. Мало ли… Кто-то заметил капли крови на обуви, кто-то унюхал запах дыма и решил донести, у кого-то из глупых венгов пропал больной пес, или… или ребенок. Всякое могло случиться во дворце, где полно ушей и глаз. Однако самому ученому ничего не угрожало. Впервые за несколько лет гадание принесло тревожные, неожиданные результаты. Согласно выкладкам ученого, человеку с юга следовало торопиться туда, откуда он начал путь. Если он не поспешит, то на твердь Зеленой улыбки могут обрушиться неисчислимые бедствия. Глубже и подробнее придворный астролог читать предсказания не умел.
— Что передать отцу? — Посланец отодвинулся на длину кинжала и смотрел, как Рахмани сжигает послание.
— Я тебе кое-что расскажу, — Рахмани Саади не заметил дерзости и пистолета. Он глядел туда, где тьма жадно глодала границу доверчивого света. Туда, где льды со скрипом терлись друг о друга, как морские коровы в брачный период. — Мой наставник, да хранит Всесильный его имя и честь на небесах, говорил так: «Легко засыпать арык, но его можно откопать. Легко вырубить виноградник, но его можно вырастить снова. Очень легко произнести неверное слово, но вернуть его в рот невозможно».
— Чем же я обидел тебя? — поднял брови всадник.
— Ты назвал родовое имя, уважаемое на Хибре, и связал это честное имя со словом «воровство». Тому, кто тебя послал, известно, что я родом с Хибра, и как меня можно больно ударить.
— Меня послал отец, астролог Его величества, лучезарного короля Георга Второго. Академия не желала тебя оскорбить, и отец не желает этого. Отец считает тебя другом, и знают об этом немногие. Тем не менее, астролог Его величества употребил именно то слово, которое ты услышал. Женщина из дома Ивачичей вела торговые дела своего супруга, когда в Бухруме… — гонец невольно понизил голос. — Когда распался уршад… Женщина убила несколько воинов охраны и скрылась с Камнем пути. Уважаемый Саади наверняка слышал о почтенном Гор-Горе, председателе Бухрумской биржи? Он оскорблен и обесчещен таким поведением. За поимку воровки и возвращение подарка он объявил награду в сто мер золота…
— И чего желает от меня Его величество? — спросил Саади. Он беседовал с всадником и одновременно прислушивался к скрипу снега. Они шли, пока еще далеко. Они приближались, они все-таки настигли его… — Если Его величеству известны такие тонкости, несомненно, ему известно, что эту женщину нельзя просто так взять и остановить. Волчиц народа раджпур можно убить, но остановить нельзя.
Услышав эти слова, гость побледнел, отставил миску и зашептал молитвы Оберегающего. Рахмани ждал с мраморной улыбкой на устах.
— Меня прислал отец, как только получил известия. Почти наверняка завтра по моим следам примчится гонец от короля. Его величество желает получить живой Камень. Любой ценой, — подчеркнул посланник. — Тому, кто принесет живой Камень, будет уплачено вчетверо больше обычной цены и пожалован титул наследного ярла. Также ему будет пожалованы владения в Исландских фиордах с правом собирать дань. Если понадобится взять жизни на пути поисков, славный король Георг Второй возьмет их.
Гонец замолчал.
— Не сомневаюсь, что возьмет… — кивнул Рахмани. — Щедрая награда. Тем не менее… Ты очень торопился, но не все рассказал.
Они были еще достаточно далеко. Еще можно было обдумать, как поступить. И мальчик наверняка не виноват, он действительно бежал, чтобы предупредить. Но кое-кто умеет гадать не хуже придворного астролога. Кое-кто вычислил Рахмани уже давно, а сегодня их задача одна — не дать ему дотянуться до Камня.
Любой ценой.
Рахмани едва заметно кивнул повару. Учтиво склонясь, Хо-Хо поставил перед гостем пиалу душистого чая и миску со свежим чак-чаком. Все, кому довелось разделять трапезу с ловцом Тьмы, взахлеб рассказывали о сладких угощениях, которые ему привозили друзья с Хибра, о покрытом коврами дастархане под сводами полированного огнем льда, о булькающем пузатом кувшине, через который хозяин курит вишневый дым… Во владениях лучезарного короля Ютландии, Исландии и Гренландских фиордов Георга Второго не привыкли к травяным чаям и таявшему на языке медовому хрустящему хворосту. Поэтому гонец вначале робко прикоснулся к сладости, а затем, осмелев, набрал полную горсть.
— Да, я не все сказал. Отец предупреждал меня, что ты хитер и мудр… Я не сказал тебе то, что мне довелось услышать в академии и в гостиницах. Собирается экспедиция, много людей, много ушей. Четверо благородных ярлов, два баронета из Верхней Франкии, вассалы нашего короля, много людей… Поговаривают, что живой Камень хочет купить не только Его величество. Якобы, в городе Джелильбаде, в створе Янтарного канала видели людей с печатью Искандера Двурогого…
— Глаза человека слабы и часто принимают желаемое за правду, — уклончиво ответил Саади.
— Это так, — гость зажмурился, растягивая наслаждение от сладости чак-чака. — Как тебе, несомненно, известно, с Янтарного канала в Джелильбаде собирают бакшиш визири султана Омара. Им служат специально обученные змеи. Все караваны, проходящие по каналу, змеи отследить не могут, но двоих берсерков с печатями Двурогого им удалось заметить наверняка. Печать изнутри, на запястье, там, где женщины носят отравленные кинжалы.
— И что? — лениво спросил хозяин иглу. — Их поймали и пытали?
— Это мне неизвестно, — грустно признался гость. — Как ты понимаешь, в Янтарном канале никто не вправе обнажить оружие… — Гость скороговоркой прочел молитву Оберегающему. — Вероятно, македонянам удалось скрыться. Это означает…
Сын придворного астролога продолжал разглагольствовать, гордо демонстрируя ловцу Тьмы свою эрудицию и знание дворцовых интриг, но Рахмани уже обогнал его мыслью. Как всегда в минуты опасности, он легко скользил над частностями, отталкиваясь лишь от значащих вершин. Если секретные посланцы Александрии прошли по Янтарному каналу в Джелильбад, положение становится крайне неустойчивым. Две тверди не могут враждовать бесконечно, слишком много разных народов живет на каждой, и не так мало Янтарных каналов трепещет над бездной тьмы. Есть такие Янтарные каналы, по которым пробираются единицы, слишком в неудобных местах они расположены. Например, под водой, или в горных ущельях, где джинны выпивают весь воздух. Сам Рахмани знал на Хибре, по крайней мере, два канала, по которым ни один караванщик в здравом уме не повел бы лам или двугорбых… Если македоняне осмелились пойти по одному из охраняемых торговых путей, значит, они очень торопились. Им нужно было именно в Джелильбад, как можно ближе к Бухруму…
После последней войны между Великой степью и Хибром, когда кровь попала в Янтарные каналы, многие из них захлопнулись. Восемнадцать лет назад, по исчислению Великой степи, наследники Искандера заключили мир с Хибром и поклялись торговать с ним только через твердь Зеленой улыбки. Клятву скрепили своим присутствием Слепые старцы. Если агенты Александрии нарушили мирный договор, значит, не зря Рахмани встретил продавца улыбок…
Значит, Марта Ивачич нашла настоящий живой Камень! И кое-что еще. Теперь за ее жизнь никто не даст и медного динария Горного Хибра…
— Ты очень умен для своих лет. Ты, несомненно, станешь ярлом, — похвалил Рахмани, подливая гостю алого каркадэ. Он не смотрел юнцу в лицо, но ощутил, как юноша вспыхнул от похвалы. — Однако, ты снова рассказал не все.
Щуплый Хо-Хо поставил на походный дастархан пиалу с ореховым щербетом и удалился, чтобы проверить делянки с охранными грибами. Грибы повар высаживал сплошной полосой, по окружности, в ста локтях от иглу. За полосой грибов валялись немногочисленные скелеты мелких животных и птиц, сунувших любопытные носы и клювы куда не следует. Сиреневые грибы плохо росли в промерзшей почве, если их ежедневно не поливать свежей кровью. Неважно, чьей. Годилась любая кровь — эму или хаски, хотя, лучше всего, конечно, человеческая…
— Не все, не все рассказал, — самодовольно рассмеялся гонец. От чая он раскраснелся, повеселел. Наверное, тот, кто его послал, именно так ставил задачу — завоевать расположение ловца Тьмы.
«Теперь он вернется к отцу и скажет, что подружился со мной, — вздохнул Рахмани. — А отец даст ему подзатыльник и шепотом прикажет заткнуться. И будет прав. Астрологу прекрасно известно, что с Рахмани Саади невозможно подружиться…»
— Отцу доложили, что в Джелильбад пришел редкий караван из страны Хин, и в караване далеко не все торговцы. Также стало известно, что император Чи объявил о строительстве новой библиотеки, которая прославит Поднебесную. Объявлено, что библиотека скупает все Камни пути. Также объявлено, что любой… — гонец перекрестился, — что подарок любого уршада, распавшегося на территории страны Хин, отныне является собственностью государства. Того, кто попытается утаить любой подарок, ждет смерть на бамбуковых побегах. Император поручил тайной службе сопровождать каждый торговый караван. Отец сказал, что ты знаешь, кого императоры Хин набирают в тайную службу… Это не люди, это бесы…
— Вот как, — повторил Рахмани. Эту новость он уже слышал, но не связал ее с находкой Марты. Буквально вчера на голубой ледяной крыше иглу приземлился ястреб от вора из Брезе. В Брезе прорвался Янтарный канал, правда, слабенький. Пока что открыт только на твердь Великой степи и пропускает не больше десяти человек за меру песка…
Вор из Брезе был уважаемым человеком в своей гильдии, его словам Рахмани доверял. Через контрабандистов стало известно, что император Чи действительно призвал на службу всех красноглазых номадов. Тех, кого суеверный сын астролога называл бесами. Никакие они не бесы, засмеялся про себя Рахмани, мальчик не видел настоящих бесов. Однако, номады опасней иных бесов… Они многое умеют. Например, умеют одним глотком выпить воздух из долины и обречь целое войско на удушье. Или могут сделать так, что человека, укрывшегося в крепости, насмерть заклюют ласточки и воробьи. Они скитаются между горными монастырями и подчиняются только монахам Поднебесной, именуемым еще гончарами, за умение лепить исключительно прочные горшки, для все тех же номадов…
— Кроме того, люди болтали о монахах…
— О каких монахах? — быстро спросил Рахмани.
— Якобы нищих из ордена Доминика. Якобы в Галлии нищие монахи бродят по тавернам и предлагают тысячу франков тому, кто раздобудет Живой камень. А некоторые утверждают, что это совсем не монахи…
Рахмани нахмурился. Под монашеской рясой несложно спрятать все, что угодно. Например, лишнюю пару конечностей. Или ядовитого гоа-гоа-чи. Или сложенные крылья, и отнюдь не из белоснежных перьев. Рахмани приходилось встречать и такое, но с юношей-венгом он не собирался делиться своим опытом.
— Тысячу? Так вот почему в Гагене собралась такая толпа, — произнес Саади. — А я, глупец, поверил, что они снова ищут закованный во льдах парусник. Они ринулись за тенями…
— В Латинии ходят слухи, что орден Доминика настаивает на новом крестовом походе на Хибр.
— Что-о?! — Рахмани не сумел сдержать изумления.
В отличие от собеседника, он хорошо представлял себе, что такое орден. С орденом Доминика он имел дело дважды — твердые люди. Прежнее влияние они, конечно, утратили еще столетие назад, когда на Зеленой улыбке без разбору жгли правых и виноватых. Ловец Тьмы никогда не считал себя шпионом во вражеском лагере, он добровольно и даже с удовольствием выполнил свою секретную работу, хотя мог бы уклониться. Отцы достойно оплатили его труд, и после этого его трижды призывала братия не менее могущественного клана — ордена Франциска. Рахмани и там не заслужил нареканий. Шесть вьючных лам, груженных серебром, монахи пригнали в условленное место. Честная сделка, честные партнеры, но Рахмани предпочел бы больше не встречаться…
Языки этих людей готовы были родить любую ложь. В любое время и в любой обстановке.
— Орден настаивает, что все подарки бесов принадлежат церкви, особенно Камни пути, — добавил гость. — Если они пожелают, то соберут целую армию головорезов из галлов, руссов, арамов и сирийцев. Они соберут всех, кого смогут, независимо от формы креста, и пустят по следу живого Камня.
— Вот как… — Ловец Тьмы поежился и невольно кинул взгляд на полоску сиреневых огней, охраняющих подступы к иглу. Грибы светили ровно, снег вокруг них подтаял, обнажив полоску мокрой почвы. Стригущий смерч уходил во льды, гораздо восточнее линии телеграфных башен. Его ядовитое нутро, скрученное в тугой кокон, раскачивалось над каменистыми сопками, вздымая кучи пыли. Пока что опасаться не следовало, но впервые за долгое время на горизонте замаячил настоящий враг. Саади чуял их вполне отчетливо, хотя они сделали все, чтобы обмануть его обоняние. Даже чуткие хаски безмятежно дремали, свернувшись пушистыми комками, на заднем дворе и не замечали опасности…
Остро пахло сладким ядом с болот. Рахмани с тревогой подумал о том, что болота Северной дельты все интенсивнее выделяют ядовитые испарения. Возможно, виной тому вырубки лесов, или колдовство…
— Почему-то слишком многим известно о том, что случилось в Бухруме, хотя сахарные головы взрываются не так редко, — заметил Саади. — Кроме того, еще ни один предмет, найденный за границей тьмы, и ни один Камень пути не принес то, на что все надеются… Скажи мне, вот ты! Ты молод, грамотен и близок ко двору. Ты не бьешь поклоны каждую меру песка, и многое повидал. Скажи мне, ты тоже веришь, что Камень пути способен вернуть в мир свет?
— Я не знаю, — честно признался гонец. — Но я верю, что свет существует. Я верю, что Камни разбросал Господь, а не сатана…
— Ладно, а я здесь при чем? — спросил Рахмани. Он спросил это мирным, безразличным тоном, но у слуг, подслушивавших за пологом, пропал аппетит. — Неужели Его величество хочет предложить мне денег, чтобы я по всему Хибру искал камень? Неужели у Его величества недостаточно верных слуг?
— Мой отец считает, что завтра к тебе пришлют официального гонца с королевской грамотой, — сын астролога подался вперед. — Ведь собирается караван за границу тьмы. Его величество предложит тебе высокую оплату, предложит именно тебе подобрать дополнительных проводников на плато Королевы. Также ты бесплатно получишь упряжку лучших хаски. Но отец опасается, что тебя хотят обмануть. Они расскажут тебе о Камне и о том, что на женщину дома Ивачичей объявлена охота. Они предложат тебе…
— Немедленно донести им, если я что-то услышу, — закончил за гонца Рахмани.
— Да. Но тайные советники Его величества очень надеются, что ты сразу сбежишь, едва получишь это известие. Ты бросишь иглу и бросишь экспедицию. Тайные советники нашептали королю, что человек, изгонявший бесов, никогда не крестится и не ходит к обедне…
— Вот как.
— Они пошлют по твоему следу рыцарей Плаща. Они найдут тебя везде, потому что у них есть нюхачи с твоим запахом. Они позволят тебе бежать через ближайший Янтарный канал, а затем возьмут след. И ты сам приведешь их к Марте Ивачич.
Некоторое время Рахмани слушал пение ветра в снастях телеграфа. За границей тьмы собирались первые унылые тени. Бесы ждали, когда спрячется белая Корона. Эму астролога тоже беспокоился. А те, о ком юный гонец даже не подозревал, приближались слишком быстро. Когда они доберутся до иглу, то постараются убить всех.
— А сам ты как считаешь? — спросил Саади.
— Я считаю, что ты поступишь именно так, как они от тебя ждут, — признался юноша.
— Почему бы тайным советникам не вызвать меня ко двору?
— Они боятся тебя. Они слышали о том, кто ты на самом деле, но не уверены…
— Вот как… Зачем же ты тогда приехал, если все равно я узнал бы обо всем завтра от гонца короля?
— Отец хотел подарить тебе ночь. Люди короля будут ждать тебя в Вирсте, Брезе и Гагене, у застав и Янтарных каналов. Отец просил передать, что у тебя сейчас лучшие упряжки. Гонец из дворца тебя наверняка не знает, это обычный почтальон. Ты можешь оставить вместо себя слугу, а сам уйти на собаках через границу тьмы. Тогда нюхачи потеряют твой след, хотя бы на время…
— Вот как… Неплохая идея, — Рахмани откусил кусочек щербета, покатал во рту приторную карамельную массу. — Твой отец неглупый человек и большой эрудит. Он, наверное, забыл, что сейчас безлунный цикл и на льды выходить опасно. Даже с самой лучшей упряжкой…
Оба помолчали, потому что говорить было не о чем. Оба хорошо представляли, что такое граница тьмы в безлунный цикл. Иногда в это время даже хаски перестают тявкать. Они сбиваются в кучи, жмутся вплотную к иглу человека и дрожат. Иногда в безлунные циклы Рахмани выходил и подолгу стоял у самой границы светящихся грибов. Кое-что он видел, но никому об этом не рассказывал, разве что венгам, другим ловцам. Впрочем, безлунные циклы коротки, луна редко прячется за горизонтом, путь ее вокруг тверди нелеп и долог.
— Однако, тебе пора возвращаться, — напомнил Рахмани. — Твоя птица сыта, ей наложили мазь на ногу и согрели.
— Благодарю тебя за угощение. — Гонец немного удивился подобной резкости, но возражать не стал.
Ванг-Ванг опустил мостик над широкой полосой дерна, засаженной сиреневыми волнушками. Эму долго упирался, а затем проскочил мост с такой скоростью, что запнулся и едва не сбросил седока. Рахмани помахал удаляющейся фигурке, послушал ветер. Если ехать в ночь, то собираться следует немедленно… Что же нашла Марта?
— Дом Саади, мои амулеты звенят, — прошептал Хо-Хо. — Кто идет сюда, дом Саади?
Оберегающие амулеты на одежде невольника звенели, подрагивали крохотными косточками и тряпичными лоскутками.
— Я не знаю, кто это, — признался Рахмани. — Мы уедем немедленно и встретим их на льду, а ты спрячешься в колодце.
— Почему ты хочешь драться с ними, дом Саади? — спросил Ванг-Ванг. — Почему бы нам не сбежать на юг? Твой друг из Брезе мог бы укрыть тебя в Кипящих озерах…
Белая Корона оттолкнулась от рваных гор на горизонте и поползла обратно. Вечная граница вечной тьмы никогда не меняется. Голубые кубы льда хранят пузырьки воздуха, летавшие над твердью до того, как Всевышний вдохнул жизнь в человека. Постанывают башни телеграфа, сверкают громадные линзы, над алеющим надрывом южного горизонта вихрятся снежные столбы. Там, в болотах, рождаются ядовитые смерчи и ползут к границе льдов. Некоторые быстро теряют силу, но есть и такие, что переваливают плато Королевы…
— Мои амулеты звенят от ненависти, — повторил повар Хо-Хо. — Дом Саади, это не люди.
— Я знаю, Хо-Хо.
— Тебе придется нарушить клятву, иначе их не остановить, — заметил телохранитель, подвешивая к поясу мешки с камнями для пращи. — Тебе придется убивать их.
— Я давал клятву не отнимать жизнь у людей.
— Почему ты не хочешь скрыться на эму, дом Саади? Мы задержим их!
Ворочаются, сонно грызутся между собой обленившиеся хаски, только вожак следит за хозяином. Верный Хо-Хо спешно доит олениху, ее молоко поможет пройти тьму. На противоположной стороне неба, там, где нежная лазурь бессильно растворяется во мраке, гроздьями повисли созвездия. Желтая Лисица, как и тысячи лет назад, тянется проглотить Мышат и, как всегда, не может дотянуться. Колесница вечно не поспевает за Трубадуром. Лед искрит, на севере сотни миль утесов, разломов, скал и редкие иглу с запасами дров и пищи. Только безумцы выходят на льды в безлунные ночи. Только отчаянные венги решаются пересекать плато Королевы в те дни, когда охранные грибы полыхают сиреневым огнем.
Рахмани свистнул вожаку собачьей стаи.
— Я не могу сбежать. Я должен их встретить. Потому что я люблю ее, — беззвучно прошептали его мраморные губы.

3
ДОЧЬ КРАСНОЙ ВОЛЧИЦЫ

…Мы погоняли коней до тех пор, пока рябая луна Ухкун не повисла над головами, растолкав в стороны ленивые созвездия. Соленые ледники Хибра впустили нас, они ведь впускают в себя всякого, но далеко не всякого выпускают, это следует помнить. Я очень надеялась, что убийцы, которых послал Гор-Гор, тоже об этом не забудут. Пока верные слуги кормили коней, я расстелила плащ и легла навзничь, раскинув ноги и руки. Очень давно, в детстве, отдыхать таким образом учила меня Мать Красная волчица.
Я никогда не привыкну к Хибру. Даже на юге джунглей, даже там, где на моей родине течет бурная Леопардовая река, я сразу чувствую фальшь. Здесь вместо колючих отрогов и шумных водопадов неспешно перемалывает грязь вонючая Акэн-Дарья. Здесь вместо веселой, яркой зелени — заброшенные каналы и забитые песком колодцы. Здесь иной воздух, болезненный и протухший. Ветер здесь поет, фальшивя, а снулые пальмы лживо плачут над его песнями. Здесь тоже есть Соленые ледники, но у нас они называются Солеными горами, и в них действительно добывают соль.
…Закрыв глаза, я вспоминаю, как бурлит на перекатах Леопардовая река моего детства. Леопардовой ее прозвали потому, что копны желтых водорослей цветут на ее дне, чередуясь с черным блеском камней. Если смотреть сквозь сетчатые кроны банановых деревьев, кажется, что могучая кошка дышит и вздрагивает во сне. В Леопардовой реке невозможно купаться, так холодны ее воды, рожденные Солеными горами. Племена бадайя, кочующие в южных предгорьях, называют ее Странствующей рекой. И это тоже правда: за несколько лет Леопардовая меняет русло и может сдвинуться в сторону на тысячу локтей, оставив без орошения наши прибрежные поля, или внезапно может затопить деревню. Поэтому, наши деды строили дома на сваях и даже скотину держали высоко от земли.
Ночами, лежа на циновке, я заглядывала в щель между досками пола и видела, что река тоже наблюдает за мной. Она никогда не спала, вечно шепталась о чем-то с качающимися кронами пальм, с приходящими на водопой скользкими тенями и с обеими лунами, Гневливой и Смеющейся, склонившимися над порогами. Леопардовая река убегала далеко на юг, там она пряталась под песками пустыни, снова выныривала на поверхность возле гранитных баб, оставленных когда-то центаврами Искандера, и растворялась в топких берегах океана. Хищники не смели приближаться к деревне, которую охраняли духи предков. Раскрашенные черепа улыбались на длинных кольях вокруг наших хижин. Луны по ночам спускаются, чтобы омыться в брызгах, так говорила моя бабушка, когда мне было лет пять. Я верила и заставляла себя не спать, так мне хотелось поглядеть на купающуюся в водопаде луну, но все равно рано или поздно глаза мои смыкались…
…Председатель биржи не зря был изумлен, когда снял с меня одежду. Он привык, что дочери склавенов пышны и розовы, что их кожа нежна и бархатна, как цветы лотоса, руки плавны, а волосы золотятся, как спелые злаки. По линиям на моих ладонях и по загару на моих запястьях эфенди не мог догадаться о том, откуда я родом. Я забочусь о своих руках, когда на мне нет перчаток.
— Немало женщин проезжало через Бухрум, — произнес Гор-Гор, запуская пальцы в мои жесткие кудри, черные, как крыло упыря. — Я много ездил, многое повидал, но такой красоты не встречал. Ты похожа на пантеру. Мне доносили, что Зоран Ивачич взял жену не из народа склавенов, но я никак не ожидал…
— Ты не ожидал, что дом Ивачич женился на красивой женщине? — уточнила я. — Или не ожидал встретить такую женщину в Бухруме?
Гор-Гор сделал вид, что не расслышал мое тонкое оскорбление. Женщина в провинциях Горного Хибра обречена быть вещью, а красивая женщина — это лишь красивая и дорогая вещь. Я слышала, что председатель Гор-Гор отдал сто мер золота и две дюжины двугорбых в калым за вторую жену. Это произошло не так давно, но черная нубийка уже стала ему неинтересна. Она родила троих дочерей и пока ни одного сына. Все это и еще многое другое про председателя никому знать не полагалось, но золото развязывает языки…
— Как же я сразу не отгадал, — эфенди хлопнул себя по лбу. — Ты из страны Вед? Ведь именно там женщины гибки и смуглы и смотрят такими же огромными глазами, в которых хочется утонуть? Ты была невольницей, бедняжка?
Следует отдать должное. Председатель биржи умел обольщать и умел сделать женщину царицей, пусть и ненадолго. Мне приходилось помнить об этом и всякий раз аккуратно выворачиваться из объятий его любопытства…
— Отчего ты не скажешь? Или ты из метисов Атласа? — допрашивал он, втирая мне в спину розовое масло. Буду честной — мне хотелось прогибаться и мурлыкать под его ласковыми, как котята, и твердыми, как гончарные круги, ладонями. Что я и делала — прогибалась и мурлыкала, лишь бы не отвечать на глупые вопросы.
— У тебя кожа цвета самого нежного шоколада, — восторгался он. — Груди твои торчат, как у четырнадцатилетних рабынь из страны Арам. Но девушки оттуда быстро сохнут, а ты сохранила божественную красоту. Может быть, ты колдунья и знаешь секрет, как продлить молодость? А откуда у тебя такие татуировки? Клянусь печатью Всемогущего, первый раз вижу, чтобы склавены рисовали на груди такое… Наверное, твой прадед был могущественным джинном, а не человеком, а? Или тебя привезли с Нила?
Гор-Гор рассмеялся, а я извернулась и укусила его за ухо. В ту песчинку времени председатель был на волосок от гибели. Слишком близко он подошел к опасной черте, но я его уберегла.
…Потому что мне не хотелось его убивать. Только мертвец способен сохранить тайну, так говорили Матери волчицы народа раджпура, развешивая на кольях черепа предков. Черепа вымочены в отварах особых трав, высушены и соответственно раскрашены. Духи предков защищают деревни от злых духов, живущих в реке, болотах и скалах. У каждого духа свое назначение, и требуется большое мастерство, чтобы правильно беседовать с ними. Мужскому мастерству учатся избранные Посохом. Мальчиков сажают в круг, Посох втыкают в песок, затем будущие мужчины начинают танец Посоха. Они топчутся вокруг, пока здоровенная дубина не свалится. На кого указал Посох — того старейшины раджпуров забирают в горный храм. Им почти все равно, что за мальчишка попадется. Если окажется слаб — погибнет, вот и все. Учиться же женскому мастерству отбирают старухи, и это непростой обряд.
Матерей волчиц я боялась до тошноты и заикания. Они приходили всегда бесшумно, затемно, совершенно не опасаясь ночных хищников. Тыкали в живот острыми пальцами, заглядывали в рот, дули в уши и шепелявили. Приходили четыре раза в год и ощупывали всех девочек, родившихся в деревнях по среднему течению реки. Не только ощупывали, но смотрели в глаза и заставляли брать в рот диких ос. В пятилетнем возрасте взять в рот осу — значит, почти наверняка погибнуть. От укуса самки пережимается гортань. Обычно ребенок бьется в истерике, когда к лицу подносят полосатую мохнатую тварь длиной с две фаланги пальца. Я не заплакала, а вместо этого высунула язык. Я боялась Матерей так, что готова была наделать под себя, но насекомого не испугалась совершенно. Я почуяла тогда сразу, что у осы вырвано жало.
Но старухам этого показалось мало. Они приходили еще трижды, проверяя свою удачу. Не так часто им удавалось выявить будущую волчицу в таком юном возрасте. Они водили меня ночью к Змеиному притоку, в полном мраке по камням перебирались на тот берег, и мне приходилось следовать за ними. Там, где взрослой женщине вода достигала колен, меня захлестывало по грудь обжигающими струями. От холода сводило мышцы на ногах. Один неверный шаг — и ребенок исчез бы беззвучно, а спустя неделю меня нашли бы в плавнях у края пустыни…
Но Мать Красная волчица дала мне перед этим пожевать мятный корень. Тому, кто жует такой корень, заявила она, самая холодная вода покажется теплым молоком, только что из-под буйволицы. Я стала жевать эту дрянь, и вода в Змеином притоке действительно показалась мне горячим молоком. Потом мы вброд переходили всю Леопардовую реку, иногда меня скрывало с головой, но я держалась за руку одной из Сестер волчиц и не утонула. Несколько раз упала, ободрала руки и колени, но от страха даже не заплакала. Днем мама послала меня и брата за водой, я видела это самое место, чуть повыше порога. Я посмотрела на радугу, на клокочущие струи вокруг валунов и поняла, что никому не смогу рассказать о том, что произошло ночью. Мне никто все равно бы не поверил. Кажется, мать и отец начали меня побаиваться и уважать.
Ночью за рекой Мать волчица спросила меня, отчего я дрожу. Я сказала, что мне холодно, но это было неправдой. Я тряслась от ужаса и готова была плыть обратно одна, лишь бы вернуться в родную хижину.
— Холодно? — удивилась Мать волчица. Она сама вымокла с головы до пят, но от нее несло жаром, как от раскаленного в костре валуна. — Так согрейся.
— Как же я согреюсь? — спросил ребенок, которому еще не исполнилось и шести лет.
— Прикажи себе согреться, — посоветовала из мрака другая Мать. — Ты, наверное, думаешь, что мы умеем согреваться ягодами и кореньями, но это не так. В человеке достаточно огня, чтобы не замерзнуть. Ты должна научиться приказывать своему телу…
Тогда я естественно ничего не поняла, но Мать волчица меня пожалела. Одна разожгла костер, не прикасаясь ни к чему руками. Само собой вдруг вспыхнуло сухое дерево, и я увидела в свете огня, как другая Мать кормит с рук винторогих. Меня это настолько потрясло, что я перестала дрожать. Мой отец и другие охотники тратили уйму времени и сил, чтобы к празднику поймать одно из этих красивых, но крайне пугливых животных.
— Твое сердце сжимается, потому что в тебе нет знаний. — Мать подтолкнула винторогую к воде и теперь почесывала за ухом огромного ленивца. — Разве ты не хочешь обрести знания? Смотри!
Я посмотрела, куда она показывала, и сердечко мое совсем остановилось. Сухое дерево разгорелось, осветив широкий неровный круг. Дальше этого круга черной бездной свистели, стонали и хохотали ночные джунгли. А у самого края замерла пещерная львица с двумя котятами. Она застыла, приподняв тяжелую лапу, из-под встопорщенных усов торчали влажные клыки. Что могли сделать две слабые старушки и ребенок против опаснейшего хищника? Но Мать Красная волчица засмеялась, что-то запела и пошла навстречу кошачьему семейству. Винторогие давно сбежали, и ленивец уполз вверх по лиане. Кажется, даже древесные лягушки прекратили орать. Львица растянулась на влажной траве и лизнула старухе руку. Ее котята терлись у ног моей будущей наставницы. Вторая Мать небрежно приложила ладонь к следующему сухому стволу, и он тут же вспыхнул. Пещерная кошка вздрогнула и попятилась.
— Не бойся, — приказала старуха. — Подойди и погладь ее. Погладь ее котят. Самое время им запомнить запах новой волчицы.
Я подошла и погладила. Лапа львицы была втрое толще моей ноги. Я тоже так хочу, подумала я. Хочу их кормить с рук и никого не бояться.
Потом одна из Сестер волчиц водила меня далеко на юг, и мама отпустила меня, не возражая и не собирая в дорогу. Одно из требований Матерей — Красная волчица всегда готова в путь, ей не нужны вещи и сборы. Ведь Красный волк — один из самых редких хищников, он невероятно хитер и осторожен. Всем известно, что Красные волки существуют, но нет охотника, кто гордился бы шкурой зверя. Так объясняла мне Сестра, пока мы спускались к жарким пескам пустыни.
Я видела каменных баб, видела колодцы и ступенчатые храмы, брошенные теми, кто давно покинул оболочку тела. Видела их кости, занесенные песком. Но мы проделали двухнедельный путь не за этим. Сестра привела меня в тень упавшей статуи, к норе огненного скорпиона. Она дала мне пожевать корень, подозрительно похожий на тот, который я уже грызла ночью у реки. Не помню, что на сей раз сказала волчица. Кажется, что это не защитит от яда, но поможет проявить дружелюбие. Следовало дружелюбно попросить у самки скорпиона одного из ее деток, не больше не меньше.
Огненные скорпионы не водятся на Хибре, а самые крупные из тех пород, что водятся, едва закроют хвостом мужскую ладонь. Про Зеленую улыбку я вообще промолчу; там живут только те твари, которым позволили, и кого классифицировали ученые из университетов. Зеленая улыбка очень удобна и безопасна, но смертельно скучна…
У самки огненного скорпиона как раз вылупились детки. На спине она несла штук пятнадцать трепещущих, почти прозрачных созданий с липкими клешнями и черными иглами на кончиках загнутых хвостов. Каждая из деток была в длину с мою руку, а мне едва исполнилось шесть лет. Самка давно заметила наше присутствие, она забилась поглубже в щель между плитами гранитного фундамента и выставила наружу хвост. Детки ползали по ее огненной, блестящей спине.
Будь я на пару лет постарше, игры с хищниками закончились бы плачевно. Но Матери волчицы недаром четырежды в год пробегали по деревням, чтобы вовремя выхватить ребенка из родительских рук. Я еще не научилась бояться, зато была открыта для учебы. Как меня научили, одной рукой я схватила за кончик хвоста скорпиониху, а другой — одного из детенышей. Потом отпустила взрослую самку и отпрыгнула в сторону. Отпрыгнула не совсем ловко, растянулась на камнях и чуть не придавила свою добычу. Маленький скорпион ущипнул меня клешней, но я не выпустила смертоносную иглу из кулачка. Сестра волчица похвалила меня, а потом очень просто, без напряжения, взяла скорпиона у меня из рук и посадила в мешок. Мы пошли домой. Много времени спустя я осмелилась спросить, что за корень мне давали жевать, потому что после этих случаев никакую горечь мне в рот не пихали. Мать волчица посмеялась и показала мне дикий лесной сельдерей. Я засмеялась в ответ, потому что к тому времени уже умела переплывать любые реки и забирать детенышей у любых хищников.
Без всяких нелепых кореньев.
Родители не препятствовали отлучкам, потому что это великая честь — отдать дочь в обучение Матерям. От старух пахло мертвой рыбой и сладким, дурманящим табаком. Моя мать их панически боялась. В темноте я слышала, как колотится ее сердце. Она боялась за меня и двоих моих сестер. Кажется, у меня было две сестры и брат. Впрочем, точно не помню; я вижу свое детство, как смутное отражение в пыльном изогнутом зеркале. То на песчинку возникают из глубины ясные очертания, то снова все затуманивается, покрываясь рваными пузырями.
Кажется, мать боялась колдуний, и, кажется, в доме плакали мои сестры. Вот и все. Дом постанывал на сваях, и вдоль стены двумя шеренгами вышагивали термиты. Одна шеренга поднималась вверх, такое же войско спускалось навстречу. Я смотрела на термитов, сжимала зубы от боли, когда косматые старухи больно тыкали спину, и молила: «Только не меня, не меня, не меня…»
Зимой они меня забрали, я подошла им больше, чем сестры. Домой я больше не вернулась, а мой отец получил право не снимать белую маску на торжествах Посоха и Гневливой луны. Мама получила несколько жирных кроликов и прирученного паука-птицелова. Это высокая честь, когда семья дарит обществу новую колдунью, народ уважает родителей девушки. Так было всегда. Пусть смеются те, кто никогда не жил во владениях Леопардовой реки. Пусть смеются прусские профессора в париках, пускающие слюни над колбами в университетах. Пусть смеются благородные персы, покуривая шишу. Пусть недоверчиво бубнят честные склавены, кланяясь своему кресту, пусть считают варварством и грязью обычаи джунглей. Пусть. Я им прощаю.
Они никогда не видели, как Матери волчицы выгоняют из человека белого уршада. На всех трех твердях страшатся уршадов, страшатся сами обернуться отцом последышей, но никто, кроме наших женщин, не берется изгнать беса до того, как он полностью овладел человеком. Уршады встречаются четырех видов, но только белого можно изгнать бескровным способом, и то, если унюхаешь его заранее. Поэтому к нам часто приходили люди из родственных кланов, кочевники с предгорий и даже иногда добирались узбеки из далекой Бухры. Эти платили лучше всех, особенно если удавалось поймать белого уршада на раннем сроке. Красных и бородавчатых уршадов остановить и выгнать почти невозможно, они развиваются в теле человека слишком быстро, прорастают всюду и способны даже имитировать речь, но недолго, два дня. Уршад, распавшийся в нижнем зале биржи, относился к бородавчатым, судя по виду последышей. Колдуньи Леопардовой реки умеют унюхать и убить красного и бородавчатого уршада заранее, но убивать его приходится вместе с человеком.
Хуже всех прочих — прозрачный. До того, как попасть на твердь Зеленой улыбки, я о них только слышала, но ни разу не встречала. Такого уршада могут учуять собаки, обезьяны, медведи и лошади. От него шарахаются птицы, и сторонятся даже клопы. Казалось бы — нет ничего проще, как вовремя определить нечисть! Но беда в том, что прозрачный уршад — самый коварный из всех. Люди, попавшие под власть прозрачного беса, обычно самые обаятельные, хорошие рассказчики, плясуны и любовники. Вокруг них всегда компания, и зачастую компания погибает вместе с заводилой.
Человека можно спасти, если вовремя загнать прозрачного беса в руку или в ногу. Только отравленную конечность придется немедленно отрубить, сразу после обряда изгнания. Прозрачные уршады — самые злые. Бывали случаи, когда распавшийся прозрачный отравлял последышами целые деревни и даже города. Один такой город мне показала Мать Красная волчица, когда водила на юг. В этом городе живут только ветра, и крылатые ящеры откладывают яйца на плоских дырявых крышах.
Мать Красная волчица показала мне место, где южный океан надвое разрезан тонкой перемычкой. Перемычка соединяет наши земли с южным материком и с каждым сезоном становится все тоньше. Мне было тяжело представить, что такое океан, и я помню невероятное свое потрясение, когда столкнулась с ним впервые. А перемычка между материками действительно была шире на сто гязов еще век назад, об этом напоминает каменная баба, торчащая теперь из илистой воды. Когда-то воины Искандера укрепили ее на суше. На южном материке круглый год звенит от зноя бескрайняя саванна.
Ранней осенью черноногие жители саванны приходят по перемычке и тащат по воде вдоль берега своих груженых ящеров. Ящеры смешно перебирают плавниками, их мокрые спины блестят, как тысячи разбитых зеркал, их глаза предусмотрительно вырезаны в детстве, а ядовитые зубы вырваны, чтобы скотина никогда не захотела сбежать. Ящеры плывут, и за каждым из них тянется дюжина барж. На каждой барже привязанные на очень длинных цепях скалятся мелкие крылатые рептилии. Они охраняют товары южного материка лучше любого сторожа, потому что не чувствуют боли и не понимают, что такое страх. Однажды мне довелось видеть, как крылатому ящеру отрубили нижнюю половину туловища, но он продолжал драться, пока не истек кровью.
У нас, на тверди Великой степи, водится много полезных тварей.
Черноногие из саванн приходят раз в год, потому что дожидаются, когда страшные гоа-гоа-чи отложат своих личинок под шкуры быкам. Пастухи забивают животных и вырезают мясо вместе с личинками. Черноногие жители саванн привозят еще много чего к базарам в дельте Леопардовой реки, например, целебную амбру и драгоценные сандаловые притирания, но личинки крылатых демонов ценятся превыше всего. Если гоа-гоа-чи суметь правильно воспитать, если он не сожрет тебя в детстве, то более верного друга у тебя не будет.
Это то, что я знала про юг. Теперь мне смешно, а до времени ученичества я серьезно была уверена, что мир ограничивается водопадом на севере и песочными барханами на юге, где царят огненные скорпионы и ящеры. К тому времени, когда Мать Красная волчица назначила мне ночь для Ритуала имени, я успела побывать вместе с ней далеко на севере, гораздо выше нашего водопада. Я узнала, что за пологими холмами, покрытыми лесом, вздымаются настоящие исполины из камня и льда. А за горами, с востока на запад, на тысячи и тысячи гязов расстилается Великая степь, и тянется по степи Шелковый путь. Путь похож на потерянный пояс великанши, такой он широкий и твердый. На ширину в тысячу локтей не растет ни единой травинки, только утоптанная пыль, а обочины его покрыты пеплом костищ. Вдоль Шелкового пути непрерывно ползут караваны, полыхают костры ночевок, пахнет то ароматами харчевен, то трупами павших животных.
— Мы устроимся в хижине, на скале, — сказала Мать волчица. — Над изгибом караванных троп. Здесь ты увидишь половину мира Великой степи, не сходя с места.
Продираясь сквозь колючки, стряхивая кусачих муравьев, я мечтала только об одном — лечь на сухую траву и выспаться. До этого мы семь дней шли пешком через горы. Но когда небо и степь распахнулись передо мной, как сложенные вместе ладони, а внизу открылась панорама шелкового пути, я застыла, забыв усталость и жестокость Матери. Я заплакала от восхищения и поняла вдруг, что не желаю больше жить в хижине на сваях.
Потому что я увидела мир.

4
ПРОДАВЕЦ УЛЫБОК

Рахмани не подгонял собак. Вожак в этой упряжке прекрасно знал свое дело, тянул ровно, сосредоточенно, не перегревая себя и своих товарищей. Иногда Рахмани соскакивал с полозьев и гязов двадцать бежал рядом с санями, разминая коченеющие конечности. Верный Ванг-Ванг кутался в меха и сквозь кофейное стекло наблюдал за стригущим смерчем, захватившим уже полнеба. Смерч в этих широтах называли стригущим, потому что нижний фронт, бешеная воронка, корчующая деревья и срывающая дома с фундаментов, не всегда касалась поверхности земли. Довольно часто смерчи проносились, как бесшумные ножницы, срезая верхушки сосен и елей, опрокидывая башни телеграфа, откусывая высокие черепичные крыши.
— Продавец улыбок, — произнес внезапно Ванг-Ванг, указывая куда-то в сторону, и Рахмани вздрогнул от сбывшегося предчувствия.
Льды Вечной Тьмы способны порождать самые чудовищные миражи, и далеко не каждый из них бесплотен. Пьяные венги в кабаках могут припомнить немало историй о Сосущих воронках, куда проваливались целые упряжки, о смеющейся Дикой охоте, о Зеленой улыбке, способной за неделю довести путника до безумия или одарить его вполне осязаемым мешком золота, и о многом, многом другом…
Продавец улыбок показался Рахмани вполне осязаемым. Крытая цветастыми лоскутными одеялами арба накренилась между двух ледяных стен, ее высокие деревянные колеса облизывала поземка. Возле границы Сырого барьера льды сжались гармошкой, колоссальное давление выталкивало их вверх, создавая подобие бесконечных гребенок для вычесывания великанской шерсти. В одной их таких щелей между «зубцами гребенки» и пряталась арба. Ничего нелепее яркой восточной повозки вблизи полюса, среди синих торосов, вообразить было нельзя. Однако Саади привык к нелепостям Тьмы. Он свистнул собакам и повернул сани.
Очень скоро, по поведению хаски, стало ясно, что продавец улыбок настоящий. Или совсем как настоящий. От него пахло. Коричневый высохший человек, в полосатом халате до пят, в засаленной куфии, непринужденно раскачивался на высоком борту арбы, и дерево монотонно поскрипывало в такт его движениям. Стукались друг о друга бесчисленные костяные и деревянные фигурки, подвешенные на веревках, вьюга свистела в пустых глазницах верблюжьих и крокодиловых черепов.
— Не заговаривай с ним, высокий дом, — умоляюще прошептал Ванг-Ванг. — Это может быть один из бесов Тьмы, он заманит нас и лишит памяти…
— Прохладной воды тебе, — Рахмани соскочил с саней и учтиво поклонился призраку. Затем повторил традиционное приветствие пустыни на четырех известных ему диалектах Горного Хибра. Как и следовало ожидать, коричневый человек не ответил.
Позади заливались тревожным лаем собаки, тяжело дышал встревоженный Ванг-Ванг, не имевший представления, что предпринять, если на хозяина нападут.
— Наверное, ты мог бы продать мне улыбку, — вежливо предположил Саади, стараясь не замечать, как верхушки торосов покрываются самым первым тончайшим слоем розового светящегося налета. Очень плохой признак, когда в безлунный цикл становится светло. Если розовый свет окутывает владения Вечной Тьмы, следует ждать любых превращений. Это значит, что Зеленая улыбка трется боками с невидимой четвертой твердью, и все известные людям законы не действуют. Небо и земля могут поменяться местами, можно вернуться назад и оказаться среди своих прадедов, или вовсе угодить в мир необитаемых фиордов. Можно потерять обычное зрение, зато начать видеть то, что живет в головах других людей. А можно вообще потерять тело и переселиться в тело своего врага, такое тоже случалось…
— Высокий дом, льды светятся, — на языке семьи пробормотал Ванг-Ванг. — Нам надо торопиться…
— Ты мог бы мне продать улыбку, а я бы почел за великую честь ее приобрести, — Рахмани снова поклонился призраку, стараясь не замечать колючий пронизывающий холод. Ванг-Ванг был прав — следовало немедленно бежать, как можно скорее спешить к одному из устойчивых плато, но беседу с коричневым пустынником тоже нельзя было прервать.
Сморщенный человек снова не ответил, но поглядел на Саади более внимательно. Издалека казалось, что в его глазах не было зрачков, они походили на капли кипящей смолы. Нижняя половина лица продавца была закутана концом куфии. Призрачный кочевник не произнес ни звука, но указал морщинистым пальцем на письмена, вырезанные ножом на борту арбы.
«Великое смирение да объемлет великую силу», — разобрал Рахмани слова одной из сунн, принадлежащих перу древних суфиев. Он узнал этот слог, несмотря на то, что учителя говорили с ним на другом, современном языке. Смирение объемлет силу, владеющий мощью улыбки не смеет ее обернуть против людей по прихоти своей…
— Я знаю, что твою улыбку нельзя купить за деньги, но я буду рад предложить мое усердие и помощь…
На родине Рахмани стригущие смерчи не водились. Зато в Горном Хибре водились упыри и кольчужные аспиды, а весной из пустыни дули дикие песочные ветра, приносившие уныние и страх. Иногда вместе с суховеями в дремотных городках откуда ни возьмись возникали арбы, крытые разноцветными тканями, увешанные амулетами из черного дерева и костей ящериц. Они замирали на площадях у колодцев, и, пока непрошеные гости не покидали город, жители старательно обходили площади и старались брать воду в других местах. Коричневые люди, всегда живущие в своих передвижных домах-повозках, скрывали лица и откидывали тряпки лишь, когда улыбались. Наверное, поэтому их назвали продавцами улыбок.
Впрочем, улыбались они крайне редко.
Маленький Рахмани с детства усвоил, что купить единственный товар продавца улыбок крайне непросто. Его отцу удалось однажды приобрести улыбку, причем он не платил деньгами. Это случилось, когда в Джелильбаде зарезали Хасана, отца нынешнего султана Омара. Репрессии в первую очередь ударили по кочевникам, а затем — по детям Авесты, к которым принадлежала и семья Рахмани. Кочевников и иноверцев стали преследовать по всей стране, поскольку прошел слух, что именно они организовали заговор. Юный султан Омар платил доносчикам и провокаторам солидное жалованье, те «раскрывали» заговоры повсюду, а старики в ужасе заговорили о том, что оазисы Бухрума, тысячелетние обители мира, обагрились кровью.
Той весной вместе с убийственными раскаленными ветрами в городке появились и повозки продавцов улыбок. Не было в государстве людей более мирных и безобидных, но и на них подняли руку. И тогда отец Рахмани вместе с горсткой сынов Авесты встал на их защиту. Две дюжины отважных мужчин с саблями и аркебузами сдерживали толпу, пока кочевники поили детей и скотину. Жители золотых барханов успели раствориться в зное, никто не пострадал. Семью Саади уважали далеко за пределами султаната, за огнепоклонников вступился даже верховный визирь, а затем разгорелась война с соседним эмиратом, и про «измену» забыли…
Спасенный от расправы продавец улыбок вернулся в дом Саади ближе к осени. Цветастая арба с торчащими оглоблями без быков или лошадей точно так же материализовалась посреди двора, как и нынче, во льдах Вечной Тьмы. Продавец не вошел в дом, он ждал хозяина снаружи и не отвечал на вопросы. Откинул с лица платок и улыбнулся старшему Саади. Кочевник оказался мужчиной неопределенного возраста, его щеки были, словно темный папирус, а губы выцвели, как выцветают паруса под солнцем в соленых морях. Отец Рахмани больше ничего не запомнил, встреча длилась лишь несколько песчинок, но с того дня он навсегда закрыл платком нижнюю часть лица.
С того дня Рахмани больше не видел улыбки отца. Ничего не изменилось в поместье до глубокой осени, а потом случилось так, что на караван старшего Саади напали разбойники. Они непременно перебили бы охрану и купцов, но отец Рахмани велел своим людям закрыть глаза, а сам повернулся к своре разбойников и откинул платок.
Стало очень тихо, а потом с пальм упали несколько мертвых птиц. Рахмани, сидевший на дромадере позади, не выдержал, приоткрыл левый глаз и увидел затылок отца. Плотные смоляные завитки словно припорошило алебастровой пылью. Старший Саади наполовину поседел за пару песчинок. Рахмани не позволили взглянуть на то, во что превратились разбойники. Караван был спасен и пошел дальше, а отец снова закутал нижнюю часть лица.
Миновал еще год, Рахмани и двух его братьев отправили учиться в столицу, дела семьи шли великолепно, вдобавок отец продал за громадные деньги на твердь Зеленой улыбки очередную «Книгу ушедших», переписанную вручную, и переписчики уселись за новую книгу. Слухи о тайных знаниях огнепоклонников, о богатом уважаемом торговце, удостоенном улыбки песчаного колдуна, доходили до тогдашнего шейха. Он арестовал сыновей старшего Саади, призвал отца Рахмани и стал выпытывать, правда носится в сухом воздухе или ложь. Он предлагал сто мер золота за секрет «Книги ушедших» или за сведения, где можно разыскать кочевников. Кто-то предал поклонников огня, кто-то выдал, что они владеют предсказаниями жрецов…
Потом цена дошла до тысячи мер, и старшему Саади намекнули, что лучше не злить вспыльчивого шейха, племянника самого султана. Тогда старший Саади второй, и последний, раз откинул платок с лица.
Никто не погиб в диване, хотя многие писцы и советники попадали в ужасе ниц. Никто не пострадал, кроме самого старшего Саади. Он вернулся домой постаревшим на десять лет, потерял несколько зубов и половину волос. Руки его еще долго тряслись, а ноги так ослабли, что он полгода пил козье молоко, пока снова смог держаться в седле.
Зато вернулся отец Рахмани не с пустыми руками. Шейх вернул ему сыновей и за оскорбление, нанесенное семье поклонников древней религии, отсыпал золота по весу каждого из мальчиков. Это золото отец Рахмани раздал бедным подле городских стен. Кроме того, шейх выпустил из застенков сто шестнадцать человек, осужденных за долги казне, и сам внес за них по тысяче динариев. Свидетели этих удивительных событий впоследствии уверяли, что шейх и его советники словно находились в глубоком сне, а после помнили только, что совершили массу богоугодных дел.
Такое случилось в семье Саади тринадцать лет назад по Хибру, или тридцать девять лет назад по исчислению Великой степи.
Коричневые кочевники улыбались крайне редко. Они не делали этого даже тогда, когда из городов Горного Хибра их начала теснить жандармерия, когда издали указы о переписи населения и приняли единый свод Кижмы — свод законов султаната. Коричневые люди не дрались даже тогда, когда их детей, не умевших еще улыбаться, бросали в тюрьмы. Когда их семьи пинками гнали с кочевых стоянок оазисов. Они не защищались, как гордые племена бедуинов, хотя могли бы отстоять свою свободу, они покорно перемещались с места на место. А потом они ушли неизвестно куда, и старики сказали — быть беде.
Потому что не стало улыбок.
Потому что продавцы их ушли на другую твердь по одним им известным Янтарным каналам и засыпали эти каналы за собой. Ушли на Зеленую улыбку или даже на Великую степь, туда, где так же поют и вечно ползут золотые барханы. Туда, где так же ненасытно выбеленное небо, но нет безумия человеческой глупости. Известно, что на Зеленой улыбке жаркие пустыни располагаются примерно там же, и реки текут примерно там же, вот только люди живут иначе. На Зеленой улыбке в золотых песках фараонов никто не селился много сотен лет, потому что поумневшие кочевники давно перебрались в города на побережьях морей, давно научились строить дома, а детей отдали в латинские школы.
И продавцы улыбок растворились в песках среди редких оазисов. Наверное, султан Омар и его визири были довольны, что в Горном Хибре не осталось непредсказуемых, неуловимых подданных, но забыли, что продавцы улыбок продолжат свою редкую торговлю. Только в другом месте.
— Беда, большая беда и огромная глупость, — опечалился в тот год отец Рахмани. Рахмани Саади тогда стукнуло три года по Хибру, или девять лет по исчислению Великой степи, или почти одиннадцать по календарю, что установлен на главной площади Рима, священной столицы Зеленой улыбки. Рахмани не мог тогда понять, отчего печалится отец, — ведь в пустынях и горах живут тысячи других бедуинов. Разве надо тосковать по молчаливым непонятным людям, появлявшимся вместе с весенними суховеями?..
— Когда-нибудь и ты купишь улыбку, — пообещал отец маленькому Рахмани, провожая его в школу при храме…
…Спустя тридцать девять лет по исчислению Великой степи Рахмани Саади дрожал от холода и страха, наблюдая, как призрачный кочевник развязывает узел на платке. В индиговом небе плясали полярные радуги, верхушки торосов укутались розовым сиянием, а отважные хаски тявкали и жались к Ванг-Вангу, как робкие овцы.
— Я не заслужил твою милость, — только и успел воскликнуть Рахмани, когда призрак на заснеженной арбе откинул с лица платок.
Призрак чуть-чуть растянул уголки губ и тут же начал таять, как верхушка белой свечи. А к Рахмани бросилось что-то неуловимое, хлестко ударило по горлу и впиталось в кожу. Видение растворялось…
Вначале тонким дымком подернулась крыша повозки, клацающие челюстями черепа, веревочки с амулетами, затем превратились в дым грубо сколоченные борта, после настала очередь колес. Продавец улыбок тоже растекался, размазывался по розовеющим алмазным льдинам, пока не исчез окончательно.
Впрочем, кое-что от него осталось. Рахмани шагнул вперед и поднял со льда… цветастый платок. Платок из самого настоящего хлопка, грубоватый, шершавый, хранящий едва заметный аромат кофейного табака. Платок раньше никто не носил, или, по крайней мере, его качественно выстирали. Было в запахе теплой ткани еще что-то, неуловимо знакомое и странно близкое, но что — Саади никак не мог вспомнить.
— Не трогайте, высокий дом, заклинаю!..
До Рахмани внезапно дошло, что он уже не вправе повернуться к Ванг-Вангу с открытым лицом. Что-то колючее, неуютное поселилось в нем, ворочалось, скреблось, словно свирепый, неуклюжий щенок, обживающий новое место. И Рахмани осознал вдруг, что ему придется потесниться, придется впредь терпеть этого непрошеного постояльца и кормить его своим терпением. Рахмани больше не смел смотреть в глаза собеседнику с открытым лицом.
Тот, кто поселился внутри, отныне контролировал улыбку. Как он это делал, Рахмани не мог понять. Рот слушался, и губы, и язык, десны не болели, и зубы, как всегда, были крепки. Тот, кто поселился внутри, не истекал злобой на весь мир, сейчас он был занят кормлением. Он присасывался неосязаемыми нервными нитями к мозгу и сердцу хозяина. Готовясь отнять у хозяина силы и здоровье, как только покажется враг, или появится кто-то, кого непременно надо переломить…
Внезапно Саади понял, отчего продавцы улыбок не стали драться, а сбежали сюда, на Зеленую улыбку.
Они боялись собственного гнева. Великое смирение всегда объемлет любую силу.
Саади тщательно повязал платок, закрепил узел на затылке и только потом вернулся к упряжке. Ванг-Ванг глядел на него, выпучив глаза.
— Что этот бес сделал с вами, высокий дом? Он ударил вас?
— Он улыбнулся мне.
— О нет, позвольте мне взглянуть на ваш рот…
— Поехали, — приказал ловец. — Что бы ни случилось, пока еще это я. Я скажу тебе, когда меня не станет.
В этот момент Рахмани вспомнил, что за аромат хранил платок продавца улыбок. Воспоминание ударило его молнией, и мгновенно все события выстроились, как королевские гвардейцы на параде.
Он вспомнил, чем когда-то заплатил за улыбку.

5
СОЛЕНЫЕ МИРАЖИ

Верный раб Тонг-Тонг сделал для рыцарей Плаща шесть ловушек. Мы нарочно оставляли много следов на камнях, чтобы погоня не сбилась в сторону. Если глупость посланцев Гор-Гора окажется столь же велика, как их настырность, то очень скоро издохнут все. Но я в это не слишком верила. Мы выстроились цепочкой, и следующие два кувшина песка, до самого заката, беспрерывно шагали вверх. Закат в оазисах Горного Хибра уныл и скрипуч, как и все, что способна породить каменистая пустыня. Соленые ледники горбились, освещенные тоскливыми лучами Короны, и были похожи на морщинистый лоб мертвой старухи. Бесконечные зигзаги трещин, провалов, ущелий и полузасыпанных троп, до самого горизонта. Известняк издалека очень похож на лед, но под руками он крошится мягкой обманчивой пылью. Тысячи гязов пыльных каверн готовы были поглотить нас, а с душного Хибрского неба уже глазели назойливые рыжие звезды. Звездочет при дворе султана как-то объяснял мне причину. Здесь много рыжих звезд, потому что верхние ветра гонят над облаками реки песка…
Вдали, над расплывчатыми вершинами гор, черными стайками кружили первые проснувшиеся упыри. Они уже страдали от голода, но еще не отваживались покидать Соленые горы. Мыши кружили над гнездами в горах, готовясь обрушиться вниз, на оазисы в окрестностях Бухрума и на сам город. Лазурный свет Короны смертелен для их бутылочных прозрачных глаз и нежной кожи; упыря достаточно ненадолго привязать к камню перед восходом, чтобы он скукожился в пузырящийся комок гноя. Так забавляются с упырями мстительные сыновья кочевников, потерявших скот.
Мы взбирались им навстречу, по шершавой извилистой тропе, покрытой крупными кристаллами соли. Копыта скакунов вязли в сыпучем известняке, пот струился по глянцевым шкурам. Мы поднимались все выше, навстречу оскаленной морде луны, вдыхая расплавленный жар пустыни, а далеко внизу, по насыпям, торопились за нами двенадцать черных всадников. Я оборачивалась и пересчитывала рыцарей Плаща, пока они не спешились и не втянулись, один за другим, в трещины ледников.
Итак, они не отважились вернуться к председателю без моих ушей. Очень плохо. Стало быть, они предпочли смерть среди соленых миражей. Спустя две дюжины песчинок донесся хлопок, и сонная пыль взметнулась искристым облаком, только облако было цвета расплавленной вишни. Тонг-Тонг улыбнулся мне и показал два пальца. Моему верному Тонг-Тонгу всегда известно, сколько вражеских сердец остановилось. Впрочем, он умеет убивать и, не останавливая сердца.
Мы погрузились в расщелину, и стены, помнившие миллионы дождей, гулко сомкнулись вокруг нас. Изрезанные ветрами и дождями, они слоились мягкими полосами сангинового, палевого и сахарно-белого оттенков. Их хотелось слизывать, как слои нежного крема с торта. Пахло конским потом, теплой кислой латунью и разогретой кожей. Небо, заполненное рыжим песком, превратилось в ломаную нить над головами. Иногда мы садились в седла, но коням было все труднее взбираться по высохшему руслу. Я берегла своих рабов и своих коней, ибо это основная заповедь хозяина — подносить слугам первую горсть еды, первый глоток воды и первую подстилку на ночлеге. Так учила меня Мать Красная волчица, и точно так же повторял мой пропавший супруг. Мы вели коней под уздцы, а иногда верные Хор-Хор и Тонг-Тонг впрягались вдвоем или подлезали бедным взмыленным скакунам под брюхо, чтобы помочь взобраться на высокий порожек.
Иногда ущелье раздваивалось, в стороны манили тенистые тропки, пещеры с холодным пеплом костров приглашали отдохнуть. Мы могли бы давно свернуть влево и по старой дороге Каторжников спуститься к оазису Дахеб, но именно этого от нас и ждали преследователи. Вне всякого сомнения, к оазису был уже послан на перехват другой отряд убийц. По старой дороге, пробитой от соляных копей к Бухруму, можно было пойти и в обратную сторону, к заброшенному рудничному поселку, где по ночам воют одичавшие псы и скрываются иногда беглые преступники. Однако за рудничным поселком мы оказались бы в тупике. Там лысые скалы замирают глухой подковой, образуя котловину, а внизу, на остром щебне покрываются солью скелеты тех, кто не ушел от погони Бухрумских жандармов.
Еще имелся путь направо, все время направо, вдоль границы известняков, так похожих издалека на ледники, до пахнущих рыбой плесов Акын-Дарьи, а там мы могли бы надолго укрыться в затонах, среди редких поселений черноногих кочевников. Я умею разговаривать с кочевниками, нас не продали бы в рабство перекупщикам Орды, и не сделали бы из нас манкуртов. Но тогда мы не вышли бы к Янтарному каналу. За Акын-Дарьей на тысячи гязов пути нет ни единого Янтарного канала, годного для переправы на твердь Великой степи. Мы не вправе вечно прятаться в степях, у Камня пути короткая жизнь.
Мать Красная волчица надеялась на живой подарок.
Поэтому я избрала самый нелепый и самый чудовищный, с точки зрения погони, путь. Я повела своих верных всадников прямо в горы, по дну ущелья. Туда, где вскипали зарева миражей, где откладывали яйца черные упыри, где водили хороводы пещерные оборотни. Несмотря на то, что кровь почти кипела в моих жилах от зноя, я не сошла пока с ума и не собиралась идти по Каторжной дороге к Джелильбаду. Ведь именно этого ждали Гор-Гор и все остальные, кого увлек Камень пути.
Я вспомнила гнусную рожу звездочета в гебойде председателя и пожалела, что не перерезала ему горло. Благодаря этой крысе о Камне пронюхали слишком многие. В тот момент я не подозревала, насколько была права. Я вспомнила о Рахмани. Если бы он находился сейчас подле, он нашел бы другой Янтарный канал. Ведь Рахмани из тех, кого мой муж называет…
Нет. Я вовремя сдавила глотки своим безумным мечтаниям. Если Рахмани каким-то чудом оказался бы рядом, он нашел бы Янтарный канал в степях Акын-Дарьи, он все умеет…
Но на тверди Великой степи мне пришлось бы забрать его жизнь. Слишком велика цена хрустального Камня по сравнению с забытыми нежностями и призрачным маревом будущего, которое никогда для нас не наступит. Саади не позволит мне передать подарок уршада тем, кому он предназначен…
Поэтому я совершила первую серьезную ошибку.
Я повела слуг сквозь мили соленых лощин, так похожих на лед, в самое сердце горного архипелага. Где-то там, в прогалине между синих кудрявых исполинов, в краю вечно молодых облаков, ждал Янтарный канал, подаренный мне моим суровым любовником Рахмани Саади. Это был только мой канал, только моя, завязанная в узел, замурованная тропа на родную твердь. И ни одна живая душа на вонючем Хибре не проникнет в узел и уж подавно не сможет встретить меня с той стороны, потому что на тверди Великой степи Янтарный канал открывается на дне Леопардовой реки…
Так я думала тогда, потому что не ведала истинной цены находки.
Спустя кувшин песка, или полчаса, как выражаются высоколобые умники на Зеленой улыбке, до нас донесся жалобный визг. Для моих ушей он прозвучал, как самая сладостная музыка, а верный Тонг-Тонг показал один палец. Первых двоих он взорвал зарядом превосходного рассыпчатого пороха, произведенного из селитры, которую добывает семья моего супруга Ивачича, а третьего рыцаря укусил скорпион, спрятанный в серебряном портсигаре, нарочно брошенном на тропе.
Рыцарей Плаща осталось девять. Хор-Хор показал на темнеющий излом неба и спросил на молчаливом языке семьи, не лучше ли нам вернуться и перебить всех врагов из засады. Я согласилась, хотя мы и теряли много времени. Очень скоро предстояло ставить ночной лагерь и сети для защиты от упырей. Но мне совсем не хотелось проснуться в окружении шестигранных стволов мушкетов.
Мы разделились, когда вышли на старую Каторжную тропу, но вначале я создала големов. Пришлось потратить остатки бесценной воды, чтобы замесить из белого песка три фигурки всадников. Хор-Хор принес мне на лезвии ножа кровь каждого из наших коней, я брызнула на грубые поделки и трижды произнесла заклинание Рогатого. Затем мы вскрыли вены и вылили на маленьких безлицых всадников свою кровь. Когда началось таинство обращения, слуги увели лошадей за угол. Животные иногда безумеют от страха, особенно лошади. Буйволы и овцы ничего не чуют, они будут размеренно жевать траву, глядя на растущих големов глазами томных красоток, но лошади, как и кошки, — тонкие натуры. Создатель отнял у них речь, зато наделил правом заглядывать за полог реальности. Люди так не умеют, даже Матери волчицы смиренно ждут возле трепещущей плотной ткани, охраняющей вход в чертоги сущего. Лошадям это легко, они видят многое, как и кошачья порода.
Когда рабы отошли, я сорвала печать на сундучке со снадобьями волчиц, осторожно сняла верхнюю крышку, прошептала молитву Родительнице мертвых и смешала толченые волосы оборотня с вытяжкой из спинного мозга ящера. Потом добавила еще кое-что запретное и обмазала големов. Они тут же встрепенулись, задрожали и завыли. Я упала на колени, повинуясь воле Родительницы мертвых, чувствуя затылком ее сырое, тухлое дыхание, чувствуя, как в аорте замерзает кровь. Родительница взяла у меня много, слишком много для такого трудного дня. Когда все закончилось, я, шатаясь, поднялась с колен и встретила обеспокоенные, пронизанные болью глаза верного Хор-Хора. Раб подошел и слизал кровь, текшую у меня из носа.
Я чувствовала себя выжатой тряпкой, зато големы выглядели превосходно. Они выросли до естественных размеров, и сзади троих всадников на конях не отличил бы от нашей троицы даже самый зоркий и привередливый наблюдатель. Один серый и два гнедых коня перебирали ногами, жевали удила. Первый всадник твердо держал руку на ложе мушкета, лежащего дулом на лакированном упоре седла, а в руке третьего покачивался арбалет с полным магазином.
Мои смелые всадники робели и шептали молитвы, глядя на собственные копии. Впрочем, копии не были точными, ибо заговорами Родительницы запрещено творить точные копии лиц. Голем с лицом человека может незаметно обзавестись душой, хотя ему отпущены всего три-четыре меры песка на сносное существование. У наших двойников не было лиц, только рты, круглые, с отвисшими малиновыми губами. Я произнесла разрешающую формулу, взмахнула рукой, и караван нежити твердым шагом двинулся по старой Каторжной тропе.
Тонг-Тонг перевел настоящих коней с поклажей через тропу и спрятал их в расщелине. Хор-Хор снял сапоги и полез вверх по вертикальной стене, чтобы упасть сверху, когда придет час, а я зарядила два арбалета и направилась в обход, описав изрядный крюк. Перед этим я выпустила из клетки ласточку, зажмурилась и позаимствовала у нее глаза. Смотреть сверху глазами птицы всегда заманчиво. Заманчиво настолько, что сестра Красная волчица хлестала меня по ногам хворостиной, когда я научилась этому трюку и часами лежала без движения, зажмурившись, задыхаясь от счастья полета. Это сладко, но долго злоупотреблять нельзя: испортится собственное зрение. Я увидела все, что хотела, и лишний раз похвалила себя за осмотрительность. Рыцари Плаща только что потеряли еще одного человека, его укусила прыгающая змея, натренированная на запах табака.
Их осталось восемь. Мои опасения оправдались — рыцари даже не развернули своего погибшего товарища лицом к закату. Они на ходу жевали белую шишу, а вооружены были так, словно выступили против армии Искандера. Они сняли с погибшего оружие, флягу и кожаные ремни, а маску оставили. Это были опытные и хладнокровные убийцы, они все делали правильно, и, несомненно, до восхода Короны отрезали бы уши глупой женщине и двум ее рабам. Но они просчитались, потому что Гор-Гор не предупредил их, на кого объявлена охота. Председатель сам не мог предположить, с кем он провел ночь…
Убийцы в желтых масках настигли неторопливо рысящих големов на широкой промоине посреди Каторжной тропы. Напали они беззвучно, и я даже мысленно поаплодировала им. Я заставляла ласточку следить за ними сверху и видела моего отважного Хор-Хора, распластавшегося с кинжалом в зубах на узком карнизе. Рыцари накинулись на караван сверху и сзади, как стая воронов или голодных волков. Двое повисли на Хор-Хоре, точнее — на том, что изображало Хор-Хора, а двое набросили сеть на то, что изображало меня. Наверное, им дали приказ привезти женщину живой.
Один выстрелил из тромбона в затылок копии Тонг-Тонга. Грохот от выстрела звенел у меня в ушах еще три меры песка. Тромбон с расплющенным стволом выплюнул сразу две пули, они разорвали голему голову пополам и трижды срикошетили от пылающих зноем соленых стен ущелья. Голова разлетелась, как яйцо эму, но голем продолжал величаво вышагивать по центру тропы.
Те двое, что набросили сеть на «меня», повалили всадника вместе с конем на землю. Конь рассыпался, взметнулась розовая пыль, на мгновение в лопнувшем туловище куклы показались внутренности, похожие на скомканную седую бороду. Они шевелились, как могильные черви, мигом оплели нижние конечности рыцарей и подарили им то, чем так богаты сами.
Яд мертвецов и неподвижную хрупкость сырой глины.
Мужчина в желтой птичьей маске смог перерубить седые копошащиеся нити. Он откатился в сторону, пачкая блестящий черный плащ с серебряной застежкой, встал на колени, оперся о камень и рухнул лицом вниз. Еще не понимая, что происходит, он оперся на левую руку с кинжалом, и тут до него дошло, что правая рука развалилась на части. Розовыми сухими кусками она выпала из рукава, рыцарь машинально начал подбирать собственные пальцы, но не успел закончить.
Хор-Хор спрыгнул со скалы и перерезал ему горло. Второй нападавший разрушился сам. Он кричал, а потом седые нити проросли изнутри сквозь его рот и выдавили наружу глаза.
Некрасивая смерть.
Рыцарю, стрелявшему из короткого тромбона, повезло прожить чуть дольше других. Он отпрянул и заорал старушечьим голосом, когда увидел, что делает последняя из кукол с его друзьями. Двое подпрыгнули, повисли на стременах, ударили кинжалами в горло и в пах всаднику. Ноги у слабого глиняного коня подломились и рассыпались в труху. Рыцари поняли слишком поздно, попытались оторваться, но намертво прилипли к смертоносной кукле.
Голем обернул пустую безглазую личину и прижался малиновыми губами ко рту ближайшего нападавшего. Кукла чавкала и втягивала его в себя, наливаясь розовым цветом, как созревший на грядке томат. Второй наемник, воткнувший кинжал в пах кукле, пытался уползти, но его нога уже провалилась в круп поддельного коня. Мужчина в маске плакал, цеплялся ногтями за камни, толчками выплевывал вишневую слюну и рвотную зелень.
Снова некрасивая смерть.
Хор-Хор прирезал еще двоих, а я застрелила того, кто охранял лошадей. Потом мы забрали их воду, пищу и трех лучших животных. Лишнее оружие мы закопали и запомнили место. Напоследок я опустилась на колени и срезала латунную маску на убитом мной рыцаре. Больное любопытство когда-нибудь меня погубит… Ничего не могу с собой поделать, если встречаю маски. Всегда кажется, что под ними скрывается нечто большее, чем тупая злоба, пропахшая второсортной шишей.
Под маской растекались слезы, и пытливо смотрели в небо юные голубые глаза. Они уже затягивались глазурью вечности, глаза мальчика, нанявшегося в Хибр отстаивать честь бесчестных. Скорее всего, латин или франк с Зеленой улыбки, недовольный сын обнищавших баронов…
Все закончилось. Я могла еще изменить решение и покинуть Соленые горы. Поступи я так — и смерть не настигла бы одного из нас. Но удлинять путь через пески казалось мне еще страшнее, чем трястись от ужаса в горах.
Рябая луна Укхун вовсю ухмылялась желтушным ртом, когда нам встретился первый мираж. Узкое ущелье раздалось в стороны, явив бивачную стоянку с шатрами, рогатыми слонами и балдахином, под которым пировали прекрасные дэвы. Мне показалось — почти ощутимо пахнуло корицей, сладкой амброзией и терпким потом животных. К нам с хриплым лаем кинулись гиены, привязанные цепями к погребальному шесту. Конь подо мной дернулся, едва не вышвырнув меня из седла. Едущий сзади Хор-Хор задрал к небу жало мушкета, но вовремя сообразил, что собирается воевать с миражом. Мы спешились и побродили немного вокруг поляны, наслаждаясь картинами давно растаявших эпох.
Седобородые дэвы неторопливо вкушали сладости, черные невольники с кольцами в носах золотыми опахалами отгоняли ос, у погребального столба суетились женщины, закутывая в льняной саван сморщенную старуху. Иногда мираж дергался, смещался, края его оплывали, как у громадного свечного огарка, но потом снова возвращалась резкость, и действие развивалось…
Народ, который веселился на похоронах. Это уже неплохо само по себе. Я задумалась, припоминая, кто же, кроме жителей страны Вед на моей родной тверди, мог радоваться и танцевать подле погребального костра.
Рогатые слоны не водились на Хибре уже тысячу лет или около того. Насколько известно из хроник Дивуария, латинского путешественника, объездившего горные провинции вдоль и поперек, последний раз рогатые слоны использовались при битве ассасина Сулеймана с мамлюками. Могучих яростных зверей беспощадно истребляли ради мяса, рогов и бивней, их убивали в военных кампаниях и продавали на север, для тягловых работ на реках. Я рассматривала убранство шатров, слушала беззвучные песни плакальщиц и представляла себе, как через тысячу лет Соленые горы покажут будущим путникам нас. И будущим путникам также будет непонятно, зачем привязывать умершую к столбу, зачем ее сжигать, и от кого ее охраняют на том свете неистовые гиены. Гиены… Пожалуй, это все, что осталось в наследство Горному Хибру от эпох великих завоевателей.
Никто не способен внятно объяснить, откуда берутся ночные миражи. Иногда они накатываются на горы, и можно наблюдать настоящие сражения, в которых неведомые армии ушедших эпох кромсают друг друга. Помимо мужчин в беззвучных схватках порой участвуют бешеные женщины, натасканные звери или берсерки, увешанные шипами. Иногда вместо коллективных убийств являются картины дивных увеселений, непонятных нам, а иногда впереди каравана на тропе возникает одинокий путник в странных одеждах, и догнать его невозможно.
Но встречаются такие миражи, от которых следует держаться подальше. Однажды, в самом начале моего пребывания на Хибре, мне довелось отсиживаться три заката в копях и загнать под землю сорок вьючных лам с отборной шишей и десятью девушками-рабынями, спасаясь от свирепствующих в Бухруме жандармов. Под сводами штольни мне довелось встретить подземный мираж. О таких чудесах я только слышала, но никогда не встречала. Кажется, среди богобоязненных горожан это называется «посланцем шайтана»… Вместе с четырьмя помощниками и девушками, предназначенными для продажи в тайный бордель, мне довелось пережить тогда не самые лучшие три заката в моей жизни. Мы видели прошлое, это так. Ведь копи очень старые. Но и прошлое смотрело на нас. С той поры я поняла, отчего пустынники остерегаются коротать ночи в пещерах. Я поняла, отчего странствующие дервиши далеко обходят Соленые ледники, и отчего на базарах Бухрума из-под полы продают обереги от миражей. Прошлое смотрело на нас круглыми бездонными глазами из соленых, прокопченных дымом стен. Сам мираж был очень простой, в тысячу раз проще того, который мы встретили нынче. У костра появилось нечто, похожее на старуху с двумя лицами. Одно лицо улыбалось обезумевшим от страха девушкам, другое лицо дремало, смежив морщинистые веки. Веки этого уснувшего лица складчатыми тряпочками лежали на бронзовых щеках, нижняя губа отвисла, обнажив черные резцы, но при этом чудовище ухитрялось посасывать тонкую трубку. Дым клубами вываливался из пасти дракончика, каждый клуб дыма обретал форму распахнутой пасти и уплывал в темноту.
Меня сопровождали четверо верных людей, слуги дома Ивачича, Хор-Хора и Тонг-Тонга еще тогда среди них не было. Двое охраняли выходы, двое находились рядом. Купленные девушки, макавшие лепешки в похлебку, увидев то, что возникло подле костра, завизжали и отпрянули к стене. Котелок опрокинулся в огонь. Разбежаться в стороны рабыни не могли: их связывала одна веревка. Мой слуга и охранник, приставленный мужем, был смелый человек и отлично знал свое дело. Он вскочил и встал между мной и чудовищем из миража, готовый драться за госпожу. Я не успела остановить его.
Старуха пошевелилась под лохмотьями, повернула голову, как на шарнире, и неспешно подняла себе пальцами дряблые веки. Ее глазницы походили на омуты, в которые затягивало с неудержимой силой. Девушки попадали на колени, некоторым стало дурно. Старуха вытянула руку, очень длинную, похожую на скрученное удилище, схватила моего раба за локоть и повлекла за собой, в сторону вертикального колодца.
«Посланник шайтана» забрал свою жертву. Они свалились за край шахты, но не полетели вниз и не упали на дно. Они скрылись в запредельное никуда, а на меня дохнуло так же, как дышит Родительница мертвых.
Когда на четвертое утро верный человек принес вести, что облава закончилась, мы покинули штольню, но двух девушек пришлось подарить кочевникам. Они потеряли разум от страха. Еще две поседели, и цена на них значительно упала. Кто будет покупать седую девственницу?..
Поэтому я с большой осторожностью рассматривала призрачную поляну с призрачными персонажами. Но этот мираж оказался, к счастью, совершенно безопасен. Я приказала слугам сниматься с места. Хор-Хор укрыл животных колючими железными попонами, обмазал колючки ядом, и мы тронулись в путь. Упыри озабоченно носились над нами, порой снижались, но не отваживались напасть.
Мы снова пробирались по узким лощинам, освещенные только скупыми ласками щербатой Укхун, и слушали нарастающий шелест крыльев за спиной. Потом мыши исчезли, все разом, и мы вздохнули свободнее. Это означало, что они нашли лошадей убитых нами рыцарей Плаща. Сегодня у летучих кровососов удачная ночь. Такой жирной трапезы у них не было давно и не будет еще долго. Правда, после сегодняшней ночи несколько сотен упырей ждут крупные неприятности. Потому что я уколола оставленных лошадей ядом прыгающей змеи, смешанным с соком папоротника Гои. Они все подохнут, прямо на трупах коней.
Ненавижу любые стаи.
Остаток ночи я решила скоротать в одной из каверн, проделанных водой в те времена, когда Соленые горы были еще молодыми. По какой-то причине чутье покинуло меня. Возможно, ледники околдовали меня и усыпили бдительность. Мы подобрали пещеру с двумя выходами, загнали коней и развели бездымный костер из принесенных веток, чтобы отогнать насекомых и упырей. Потом я легла посредине, а мои верные мальчики прижались ко мне по бокам, согревая и защищая госпожу. Они спали с приоткрытыми глазами, не выпуская из рук кинжалы, и только глубокое ровное дыхание выдавало их сон. А я еще долго щурилась на багровые угли, вдыхала горький аромат трав и баюкала шкатулку с Камнем…
Я осталась в живых потому, что не уснула. Недаром среди разбойников бытует поговорка, что крепкий сон бродит под руку со смертью…
Посреди нашей стоянки, возле костра, очутился вдруг полуголый смуглый мальчик. Он сидел, скрестив ноги, низко склонив голову, и невозможно было разглядеть лицо его, скрытое копной иссиня-черных волос. Затухающие багровые языки огня облизывали его смолянисто-блестевшее тело, и на долю песчинки во мне шевельнулась похоть. Только на песчинку, пока я не увидела его ладони. Кисти рук он держал внизу, прятал в тени между худых мускулистых ног. Он неуловимо походил на юношей-венгов, соседей Рахмани, что водят богатых купцов за границу Вечной Тьмы. Такая же копна жестких волос, только у него волосы скрывали уши и половину спины.
Мальчик неторопливо поднял голову, легким движением откинул со лба волосы, и мы увидели его лицо. Мы — потому что мои воины уже проснулись. Хор-Хор стоял, заслоняя меня, и целился в призрака из арбалета. Тонг-Тонг тоже готовился стрелять.
В лице мальчика не было ничего ужасающего. Широкие скулы, слегка раскосые темные глаза, плоский нос, изъеденные трещинами и укусами губы. Сквозь дубленую кожу призрака не просвечивали алмазные прожилки и потеки породы, его худощавая фигурка отбрасывала тень, как и наши тела. Я даже подумала, что это не мираж, а один из детишек пустынников, владеющий секретами отвода глаз…
Но тут же поняла, что ошиблась. Подросток не принадлежал к народностям, населявшим предгорья. Он вообще не был человеком, потому что пальцы на его босых ногах скреплялись перепонками, и грязно-коричневая ладошка тоже походила на ласту. Если такие люди и жили на Хибре, то следы их давно развеяло ветрами, а кости их давно стали кормом траве. Подросток протянул моему слуге открытую ладонь, на ней что-то лежало. Маленький блестящий предмет. Я крикнула Хор-Хору, чтобы он не прикасался, но не успела самую малость.
Предмет на ладони миража был предназначен мне. Спустя время я вспомнила, как все произошло, и убедилась, что Хор-Хор перехватил магический амулет, тянувшийся высосать из меня волю. В ту ночь посланец искал женщину.
Хор-Хора качнуло вперед, словно ураган толкнул его в спину. Он сделал шаг, затем еще один. Блестящее жало стрелы, зажатое в клюве арбалета, плясало и раскачивалось. Хор-Хор тянулся к перепончатым пальцам мальчика, а мальчик отодвигался в угол пещеры, не шевеля ногами, так и оставшись в позе лотоса. При этом он цепко смотрел мне в глаза.
— Назад! — приказала я. — Хор-Хор, назад! Тонг, убей его!
Тонг-Тонг выпустил три стрелы. Они прошили смуглого юношу насквозь и сломались о шершавый свод пещеры. Еще до того, как Тонг-Тонг выхватил заговоренный кинжал, я уже запустила руку в свой походный сундучок со снадобьями, выхватила нужный пузырек и произнесла первые слова молитвы Оберегающего…
Тут смуглый мальчик улыбнулся мне, и я почувствовала, что меня сейчас затянет в эти тусклые бездонные омуты. Молитва Оберегающему в ночи застыла у меня в глотке, слова превратились в комки жеваной бумаги. Противник был намного сильнее меня и намного сильнее колдовства Красных волчиц. Я дернулась назад, пытаясь высвободиться, а ноги уже несли меня навстречу. Еще пара песчинок — и мы погибли бы вдвоем, но…
«Посланник шайтана» нуждался только в одной жертве.
Мираж отпустил меня и Тонг-Тонга. Мы повалились рядом, словно обоим перерезали подколенные сухожилия. Хор-Хор выронил арбалат и дотронулся до коричневой тонкой ладони.
Что-то там лежало. Я так и не рассмотрела. Что-то, похожее на крохотную лазурную Корону.
Ладони человека и призрака соприкоснулись, затем мальчик легко поднялся на ноги и спиной начал отступать в самый темный угол нашего каменного пристанища. Мне показалось, что там, в глубине ниши, стало еще темнее, чем было раньше. Голый мальчик вел взрослого вооруженного мужчину за собой, и мы ничего не могли предпринять. Он забирал Хор-Хора, а я молчала, потому что точно почувствовала: ухватись я за одежду или сделай хоть один шаг, дабы спасти своего раба от наваждения, — и пропаду вместе с ним.
На мгновение угли в костре потухли, словно вокруг кончился воздух, из сумрачной ниши дохнуло холодом, и мой надежный слуга и телохранитель Хор-Хор навсегда покинул эту твердь. Жаль, мой пропавший супруг заплатил за его воспитание большие деньги.
— Тонг-Тонг, коня мне!
— Мы поедем ночью, госпожа? — В его голосе дышал страх.
— Да, мы поедем ночью. Мы больше не остановимся, Тонг-Тонг.
Я трогаю шкатулку со своей добычей. Камень пока жив. Я тоже жива, как ни странно. Я жива в очередной раз после встречи с Разрушительницей наслаждений. Я запрыгиваю в седло и смеюсь, Тонг-Тонг испуганно глядит на меня. Я смеюсь, потому что Мать волчица никогда не ошибается при гадании…

6
ЯЗЫК ВЕДЬМЫ

Четыре года назад Рахмани пригласил ярл Гленнвенфиорда, требовалось выполнить кое-какую работу, никак не связанную с экспедициями во льды. Гонец от ярла принес пакет с гербовой печатью и задаток в шесть мер золота. Рахмани согласился, два дня ушло на то, чтобы добраться по каменистым кручам до владений ярла. В подвале замка, вырубленного прямо в скале, он встретил прикованную борнхольмскую колдунью, якобы умевшую призывать смерчи с болот. Колдунья узнала Саади, хотя никогда не видела его.
— Мерзкий двурушник, — проскрежетала она на языке венгов. — Как жаль, что твоя мать не ударилась животом, когда носила лягушонка…
— Закройте ей лицо, — потребовал Рахмани, отстраняясь. — Почему вы не закрыли ей лицо?
Он отодвинулся в угол, ожидая плевка, но ведьма не плюнула. Из ее потрескавшихся губ капала черная кровь, и каждая капля оборачивалась червяком на грязном полу.
— Мы не даем ей пить, — мрачно хохотнул палач, продемонстрировав прожженный в двух местах рукав и забинтованную кисть. Он давил червей сапогом, не позволяя им расползаться. — Не бойся, ловец, ей больше нечем плеваться!
— Убирайся от меня, подземное отродье, — скрипнула зубами ведьма. — Я знаю, кто тебя подослал, вонючки из пещер… Они все подохнут…
— О чем она говорит? — подозрительно спросил ярл. — Разве ты знаешь ее?
— Нет, но у нее хороший нюх.
— О каких пещерах она лопочет? — настаивал хозяин фиорда. — Мне передали, что ты с Хибра, из семьи огнепоклонников, и что ты умеешь заговаривать смерчи. Если это не так… — Он кивнул охране, и острия клинков уперлись ловцу в грудь. Ведьма захихикала в своих стальных кандалах.
— Ты нанял перевертыша, дурак! Он отравит молоко вашим женщинам, и они выкормят уродов!..
— Заткнись! — Палач хлестнул женщину кнутом по ногам. Теперь только Рахмани разглядел следы пыток. Ведьму мучили щипцами, сапогом и плетками с солью. Ее ноги и кисти рук были зажаты в колодки и походили на трясущиеся куски сырого мяса, однако ведьма болтала и лязгала зубами, словно не чувствуя боли. Почти наверняка у нее были перебиты колени.
— Паршивое подземное отродье! Ты закончишь жизнь с личинкой гоа-гоа-чи в глотке!..
— Почтенный ярл, тебе передали верные сведения. — Саади раздумывал, как заставить ведьму замолчать. Пока она болтала, поливая его оскорблениями, ловец не мог расслышать ее истинные, глубоко спрятанные мысли. Он мог уничтожить этот комок гниющей ярости за одну песчинку, но тогда рухнуло бы все, чего он добился. Он сознательно забрал бы жизнь у человека. Владелец замка тоже не планировал расправиться с ведьмой, его интересовало, как избавиться от стригущих смерчей.
— Эй, ловец, какого дьявола она болтает о пещерах? — нахмурился ярл Гленнвен. — Если ты попытаешься меня надуть…
— Держите ей голову, — вздохнул Саади. — Только сначала воткните что-нибудь в рот, чтобы она не могла плеваться.
Слуги зажали лохматую голову колдуньи в приспособление, похожее на две скрещенные струбцины, в орущий рот забили тряпку. Чувствовалось, что, несмотря на несчастное положение женщины, суеверные жители фиорда ее жутко боятся. Даже с кляпом во рту она продолжала смеяться.
— Свет, — приказал Рахмани. — Больше света! Почти вплотную к багровому, исполосованному плетьми лицу старухи поднесли газовую лампу. Рахмани вставил между век ведьмы узкие щепочки, чтобы глаза ее не могли закрыться. Затем придвинулся почти вплотную, стараясь дышать ртом, и погрузился в ее скачущие черные зрачки.
— Эта женщина действительно умеет насылать смерчи, но в гибели твоих рыбаков виновата не она. Она утопила две лодки год назад, но не по злому умыслу…
— Не по злому?!
— Да, она вызывала выкидыш у… у одной девушки. На это у нее ушло много сил. Как бы вам объяснить?.. Когда знахарка вызывает выкидыш на расстоянии, не прикасаясь к телу, ее энергия отражается и находит выход где-то в стороне. Знахарка не может угадать, что произойдет в миле или в ста милях от нее…
— Ты называешь это бесовское семя знахаркой? — недобро прищурился ярл. — Три человека присягнули, что видели, как ведьма вызывала стригущий смерч! Он утопил дюжину моих лучших гребцов, снасти и рыбу! Ты обещал мне выяснить, где скрывается ее подлое семейство! Мои люди подпалили проклятый Борнхольм, но ведьмы снова напустили тумана и перепрятали свое логово! Нам шестнадцать лет не удавалось схватить ни одной твари из проклятого заколдованного городка! А теперь ты смеешься надо мной? Она невиновна?! Да ты не в своем уме, ловец! Это ведьма! Ее пытают уже четыре дня водой, огнем и железом, — ярл немного успокоился, дал отмашку своим телохранителям, чтобы те спрятали клинки. — Мне сказали, что ты умеешь читать в глазах любого человека, так читай!
— Вот как? Я уверен, что мы договаривались иначе, — Рахмани повернулся к клинкам, к неровному чаду лампы, к воспаленным моргающим глазам палачей. — Мне передали приглашение от тебя, а не приказ. Мне передали, что ты хочешь убедиться в виновности женщины, и я согласился проверить ее. Она невиновна в том, что стригущий смерч внезапно прокатился над фиордом… Я сделал свою работу, благородный ярл. Не моя вина в том, что ты надеялся получить иной результат.
— Ты намерен спорить со мной? — побледнел владелец фиорда.
— Нет, поскольку я вижу в ее глазах неминуемую гибель, — вздохнул ловец. — Вы ее все равно сожжете. Я покажу вам путь к Борнхольму, хотя вам не попасть внутрь: его ворота заколдованы Драконьим когтем… Но я нарисую то, что прочитал в ее глазах, дайте мне бумагу. Однако вы не сказали мне, что с ведьмой был мальчишка…
Слуга незамедлительно принес бумагу и перо.
— Ах, да, звереныш, — отмахнулся ярл, наблюдая через плечо Саади, как тот набрасывает схему прохода через скалы. — Про ее звереныша я забыл… Вот дьявол, как ты узнал про него?
— Я услышал ее страх за него, но это не ее ребенок. Отдайте мне мальчика, — попросил Рахмани. — Ведьмы украли его далеко на юге, очень далеко отсюда. Он не опасен и не умеет колдовать.
— А тебе он зачем?
— Я отвезу его… — договорить Саади не успел.
В этот момент ведьма сумела освободиться от кляпа, откусила себе язык и плюнула в ловца Тьмы кровью, прежде чем ее накрыли рогожей. Рахмани успел отскочить в сторону, поскольку увидел все заранее, за три песчинки до нападения. Сам же благородный ярл, палач и два верных венга с факелами получили сильные ожоги от сатанинской крови и едва не погибли. Ведьму искололи ножами, она повисла в кандалах трепещущей тряпкой, продолжая бормотать проклятия.
Рахмани облил палача и ярла водой из бочки, помог выбраться раненым в коридор. Из соседних помещений ломились солдаты, громыхали сапоги, неслись ругань и стоны. На заляпанных маслом и грязью плитах пола вместо откушенного языка извивалось нечто, похожее на гигантскую улитку без ракушки.
— Никто не подходите! Уберите огонь! — выкрикнул Рахмани, заметив, что солдаты намерены плеснуть на откушенную часть ведьминого тела маслом из лампы. — Ваш огонь здесь не поможет! Уходите все, закройте дверь!
Слуги ярла и наемники с радостью подчинились. Когда тяжелая кованая дверь отгородила пыточную от остальных подвалов, Саади на мгновение испытал неуверенность. Ярл мог приказать, и ловца замуровали бы вместе с трупом колдуньи. И неважно, что потом Гленнвенфиорд надолго опустеет, а самого ярла будут держать в королевской темнице за убийство лучшего ловца Тьмы; важно то, что сквозь толщу плотного камня просочиться наружу крайне непросто…
— Ведь ты же жива? — Рахмани подобрался к обмякшей ведьме сбоку, стараясь не наступать на ее ядовитых последышей. Из десятков ран на теле старухи сочилась кровь, на полу сгустки собирались в комки, выпускали крохотные ножки, усики и шустро расползались, но их передвижение ограничивала широкая блестящая полоса, нанесенная кистью на потертые каменные плиты. Червячки, сороконожки, уховертки шептались, гневно пищали и неловко скакали под искалеченными ступнями их родительницы.
— Не притворяйся, я ведь знаю, что тебя держит на дыбе, — сказал Рахмани. — Не дурацкая святая вода и не кресты, а вот это, — он ткнул в маслянисто блестевшую полосу на полу. — Это кровь младенцев, невинно убитых в последнем крестовом походе. Они ее сушат, а потом разбавляют… Хорошо, что они не додумались окружить тебя святой водичкой, мощами и прочим! Ты бы тогда весь этот замок живо превратила в бойню, верно? — Рахмани рассмеялся, слушая, как у старухи восстанавливается сердцебиение и одна за другой затягиваются раны на теле.
— Но ярлы стали умными, особенно после того, как твои сестрички раскололи Сваннгельдфиорд и опрокинули в море целый остров… Да, они теперь поумнели и обращаются за помощью не к епископу, а к таким, как я. Не ожидала встретить меня здесь, верно? Тебя держит на дыбе только кровь, но мы-то с тобой знаем, что совсем не обязательно за тысячи далеров покупать у нунция кровь младенчиков. Годится кровь любого новорожденного, родившегося на тысячу миль южнее. Вы не можете к ней прикасаться, верно?.. Но пусть ярл и дальше дарит деньги Риму, нас с тобой это не касается…
Рахмани ожидал нападения. Поэтому легко ушел от удара. Ведьма вырвала левую руку из пыточных колец, с хрустом разлетелись щепки, и свежевыращенные когти распороли затхлый воздух в пальце от носа ловца. Только что кисть ведьмы представляла жалкое зрелище, пальцы были перебиты, на трех из них не хватало ногтей, но Рахмани чуть не содрала кожу с лица здоровенная широкая лапа. Он засмеялся, отодвигаясь под защиту магического круга. Факелы всколыхнулись, пламя в газовой лампе погасло, массивная дверь дернулась в петлях. Рахмани слышал, как за дверью испуганно дышат стражники, их набилось в коридор не меньше десятка. Где-то за стеной бушевал и костерил слуг пораненный ярл.
Ведьма подняла взлохмаченную голову и зашипела. Ее раны почти затянулись, левую руку она успела отрастить на длину пяти локтей, но распрямить ее до конца не смела — тонкая еще, глянцевито-серая кожа дымилась и покрывалась волдырями, попав под действие невидимой заговоренной преграды. На низком потолке, прямо над ведьмой, темным цветом выделялся еще один круг, начертанный кровью.
— Бесполезно меня пугать, — Рахмани выставил ладони, и лиловые молнии заплясали у него между пальцев. — Я не сумею тебя убить и не стал бы этого делать, но могу доставить тебе настоящие страдания. Я могу забрать твой язык с собой, а ярл будет вечно держать тебя в колодках и передаст тебя сыну. Я буду жечь твой язык все время, и боль настигнет все ваше племя…
— Чего ты хочешь, пещерное отродье? — Ведьма оскалила новые, еще пока короткие зубы.
— Ты украла мальчика у продавцов улыбок. Он где-то здесь, за стеной, я его чую. Отпусти мальчика, я укажу ярлу верный путь к вашему городку, но не стану ему указывать на твою родню здесь, в фиорде…
— Пещерный выкидыш, ты врешь, тебе не найти их!.. — старуха скрипнула зубами.
— Я их уже нашел, у тебя в памяти, — недобро сощурился ловец. — В самом замке живет прачка, твоя двоюродная племянница, в рыбацкой деревне — два парня, они родня твоему старшему зятю, только не знают об этом. А у прачки скоро будет ребеночек. И тебя очень волнует, родится девочка с меткой или очередная бесполезная потаскушка. Они пока невиновны, но это не помешает ярлу снять с них кожу и опустить их без кожи в соленую морскую воду. Достаточно того, что я укажу на них, а именно этого от меня ждут…
— В этих детях нет силы, не смей их трогать! Не смей, я прокляну тебя, я достану тебя везде!..
— Отпусти мальчика, ты ведь сплела для него мешок с иллюзиями… Слушай, у тебя единственный шанс его спасти — это отдать мне, иначе вас сожгут вместе. Только ты возродишься, благодаря драконьей чешуе, а мальчик погибнет…
— Давно… — ведьма помолчала. — Давно я не встречала никого из вашего огненного племени. Тебе что, мало места на твоем гнилом Хибре? Чего ты рыщешь здесь, чего потерял? Разве ты пришел за ребенком? Ты пришел вывернуть мои мозги, и ты их вывернул… Ладно, я отпущу щенка. От него все равно никакого толку! Теперь убирайся!
Рахмани с восхищением был вынужден признать мужество колдуньи. Даже перед лицом смерти она не выпускала инициативу из рук.
Мальчика он нашел в соседней запертой камере, в железной клети с петлями, в которой осужденных преступников подвешивали над стеной замка в период зимних метелей или напротив, летом, когда солнце жарило особенно беспощадно. Смуглый мальчик не носил еще повязки на лице, в его жестких черных кудрях запутались солома и крысиный помет, он не понимал ни слова на языках севера, но откликнулся, когда Рахмани напел пару фраз на наречии бедуинов. Когда ловец заворачивал мальчика в одеяло, тот дважды укусил его за руку. Рахмани пришлось связать маленького пленника, закрутить в плащ и повесить за спиной.
— Поклянись мне, что на нем нет метки, — высокий ярл брезгливо отодвинулся от Саади, когда разглядел его ношу. — Ты можешь гостить у меня, сколько захочешь. Мы бились четыре дня. Но не могли разговорить эту бестию, а ты справился за час! Отличная работа, теперь осталось раздавить их проклятый улей. Мои люди привезли нюхача, он еще не взял след, но непременно возьмет, ха-ха! Ты нарисовал верно, ведьмы утащили свой город за Волчьи скалы, мы нашли остатки костров… Скоро мы возьмем их, мы приведем свору волкодавов! Оставайся, ловец, отдохни от льда, ты заслужил отдых!
— Я поеду, Его величество поручил мне четверых гостей из Лондиниума, — Рахмани почти не соврал. Саксоны действительно собирались за границу Тьмы, но неделей позже.
Он спускался по узкой тропе, нагруженный серебром и молчаливым связанным ребенком, и думал про себя, что не выполнил поручение ярла, потому что ведьма убила себя. Он так и не узнал, кто подослал ее в замок. Массу сил отняло спасение палача, откушенный язык ведьмы ударил парня в лицо. Палач окривел на левый глаз и приобрел пожизненную привычку дергать щекой. Кроме того, в тот день Рахмани сам едва не погиб…
Уже нырнув под перину облаков, спускаясь со скал фиорда, Саади попал под стригущий смерч. До этого смерчи никогда не забирались так высоко. Рахмани вначале усыпил ребенка, укрыл его лицо и нос мокрыми тряпками, пропитанными отваром чистотела, затем забился в расщелину между камнями и следил, как ревущая зеленая воронка играючи таскала по небу вырванные еловые пни, обломки кораблей и тележные колеса. Мальчика ловец держал у себя под животом, пока опасность не миновала. Потом смерч ушел к северу и унес с собой ядовитые испарения болот. Рахмани выбрался из расщелины, но не пошел дальше, пока не совершил часовой комплекс очистительного дыхания. Через шесть часов он спустился в место, где оставил эму, и нашел его издохшим.
Еще через двенадцать часов Рахмани вышел на почтовый тракт между Гагеном и Брезе, а утром уже грел ноги у очага в доме Снорри Два Мизинца, которого в столице называли просто Вор из Брезе.
— Что мне сделать с этим мавром? — спросил хозяин, наблюдая, как чумазый ребенок обгладывает кость. Мальчик не подошел к столу, не воспользовался стулом и столовыми приборами, он забился в угол с жареной гусиной ногой и поглядывал оттуда настороженно, будто на его добычу кто-то покушался. — Я слышал, что ведьмы воруют детей, но не представлял, что они забираются так далеко на юг…
— Это не мавр. Впрочем, неважно, — махнул рукой Рахмани. — Здесь, в мешке — деньги. Их хватит, чтобы достать на мальчика хорошие документы, отвезти его в любой из латинских портов и посадить на корабль до Каира.
— А дальше? Ты хочешь, чтобы я искал его родителей? Его отец — шейх или султан? Тогда он нам должен платить.
— Не надо искать его родителей, — засмеялся Рахмани. — Его надо только выпустить, и он испарится в песках. Он находит свой дом не хуже кошки.
Снорри Два Мизинца смерил друга долгим взглядом.
— Ладно, Рахмани, я все сделаю. Но ты можешь мне сказать, кем этот оборванец приходится тебе? Если это тайна, я беру свои слова назад.
— Что ты, никакой тайны, — ловец отхлебнул чая. — Мне показалось, что его дед когда-то улыбнулся моему отцу, вот и все…

7
ШЕЛКОВЫЙ ПУТЬ

Когда я смотрю на огонь, я моментально вспоминаю веселые, бесшабашные костры, растянувшиеся цепочкой вдоль Шелкового пути. Когда я смотрю на свечи, я вспоминаю чадящие, грубые свечи в шатрах торговцев. Когда я вижу качающиеся фонарики на рейсовых дилижансах, я вспоминаю вереницы факелов в крепких руках караванщиков.
С востока из страны Хин ползут двугорбые, с мешками и тюками, трясутся повозки из страны Тибет, запряженные винторогими буйволами, из Орды гонят пешком тысячи связанных рабов. Низко парят над землей, перебирая мохнатыми ножками, гусеницы шаманов с золотых песочных дюн Карокорума; с пузырчатого тела каждой свисают вьюки с поклажей и узкогорлые кувшины. Бесстрастно смотрят черными щелками глаз желтошапочники-торгуты, над ними кружат прирученные хищные птицы с нарощенными железными когтями и клювами, и горе тому, кто посягнет на богатства ханских подданных…
Оголив сабли, черные невольники в высоких тюрбанах окружают богатые караваны Вавилона. У этих — двухэтажные мощные повозки, всегда укрытые коврами с магическими надписями. Навстречу таким же бурным потоком плывут колесницы, украшенные золочеными печатями Двурогого, им всюду уступают дорогу. Впереди караванов Македонии, во главе конных отрядов, гарцуют гиппархи, почти всегда это центавры в бронзовых латах. Каждый из них на три головы выше самого рослого мужчины, а в холке — выше любого скакуна. Их хищные лица скрыты забралами, а на шлемах красуются плюмажи из павлиньих перьев.
Порой попадаются сухопутные ладьи белобородых гиперборейцев, со змеями на штандартах и голыми деревянными девами на носах. Посуху их ладьи плывут в паре локтей от земли, словно их поддерживает божественный ветер, а на воде они поплывут, как самые обычные корабли. Духи морей сильнее колдовства гиперборейцев и не позволяют парить над водой. В трюмах своих кораблей белобородые альбиносы везут запечатанные бочки с иноземными бесами и бесами прирученными, в других же бочках они везут южные ветра — сирокко, бора и леванты, пойманные на побережьях в камышовых полях. За ветра хорошо платят, объяснила мне Мать волчица, вот только не сказала, где именно.
Крытые арбы неторопливо везут закутанных в платки гордых иудеев, с их таинственными маслами, притираниями и ручными горгульями. Еще они торгуют камнями с выбитыми заклятиями. Такие камни годятся для того, чтобы извести соседей оспой или наслать вредителей в их огород, достаточно подбросить их под порог дома. Иные камни, напротив, могут приворожить холодную девушку или вернуть сбежавшего жениха. Дороже всего ценятся белые морские окатыши из Мертвого моря. На них, по слухам, можно написать пожелания самой Родительнице мертвых, и она покажет сокрытые клады. Если только сам останешься в живых…
Иудеев обгоняет быстроногая мохнатая конница Генуи; эти пестро одетые, звенящие серьгами и браслетами купцы всегда торопятся, норовят успеть больше других. Они основывают больше всех факторий и рынков, у них в ходу сургучные печати, диковинные бумаги со страшным названием «вексель» и не менее диковинные люди, называемые нюхачами. Нюхачей генуэзцы разводят в закрытых заведениях, и далеко не все признают в них людей. Мать волчица сказала, что трижды сталкивалась близко с кривобокими карликами, но так и не уяснила, к какой расе они принадлежат. Нюхачей когда-то давно обнаружили на далеких восточных островах. Есть такие острова, где трава бамбук за ночь вытягивается в рост человека, где женщины воюют, прокалывают нижнюю губу и украшают себя ожерельями из ушей врагов, а мужчины раскрашивают свое тело, выщипывают волосы и сидят с детьми. Еще там водятся рыбы, выпрыгивающие на берег, и птицы, говорящие человеческим языком. Оттуда генуэзцы привезли нюхачей. Теперь они их продают всему миру, поскольку для купца лучше иметь одного такого помощника, чем двадцать обыкновенных. Но обученный нюхач и стоит дороже, чем двадцать лодырей. Ведь он не только находит по запаху пропавшие предметы и людей, он различает запах обмана и запах доверия, запах подлости и запах глупости…
Вдоль обочин, медленнее прочих, группами и поодиночке, ковыляют монахи и проповедники всех оттенков веры и неверия. Некоторые катят на хлипких тележках, внуздав самых разных животных и птиц. Другие идут пешком, и вокруг них моментально освобождается место, потому что по следу оборванцев ползут пятнистые змеи или полчища скарабеев. Третьи вообще никуда не идут, они лежат на ковриках и курят, а утром вместо одного человека на коврике оказывается другой. Мать волчица в ответ на мое изумление растолковала, что это йоги из горного Банд жара, страны Вед. Они так и путешествуют, непрерывно меняясь телами. Таким образом, им не надо долго рассказывать друг другу, кто где был и что видел. Они настолько преуспели в науке познания себя, что почти не зависят от внешних обстоятельств…
Восьмилетним ребенком я не понимала, зачем эти грязные, обросшие люди с посохами стирают в кровь стопы, отчего им не сидится по домам. Иногда над пыльным утрамбованным путем раздается шелест крыльев и утробное клокотание — это проносятся на змеях усатые смуглые мужчины в чалмах, или четверка драконов несет на канатах корзину, обшитую коврами, настоящий маленький дом, из окошек которого выглядывают черноволосые смеющиеся женщины. Драконы могли бы лететь напрямик, через горы, но их погонщики упорно придерживались изгибов Великого пути. Пыль поднималась к небу столбами, скрывая шатры и юрты, выросшие вдоль загаженных обочин. Мать волчица показала мне татуированных пиктов с далеких Оркнейских островов, они вели крошечных лошадок пони, высоко ценимых хинскими императорами. Туда же, на восток, везли в клетках визжащих собак, им предстояло попасть на мясные рынки. Навстречу, с севера, на Великий путь вливались торговцы оленьим рогом, северными эму и костью ценных рыб, они были похожи на мой народ раджпура не больше, чем бабуин похож на крошечную макаку. Иногда рыб они везли живьем, в громадных бочках, чтобы продать подороже поварам королевских дворов. Помимо рыб, они везли морских бесов, тех берегли пуще золотых слитков, а вокруг бочек выставляли охрану из танцующих шаманов. Шаманы не прекращали своих плясок с бубнами и шепелявыми заунывными песнями, которые удерживали бесов в оцепенении.
Еще мы видели черноногих с плетеными корзинами, в которых перевозятся улитки, черепахи и сладкие диковинные плоды. Видели узкоглазых хинцев из монастырей, они гнали на запад племенной скот, попутно везли редчайшие пряности, но самым главным и драгоценным их товаром был шелк. Кроме хинцев, шелком торговали желтокожие коротышки из Орды, они не понимали языков других народов. Но все это люди, объясняла мне Мать Красная волчица. Все это люди, независимо от цвета кожи и языка…
На Шелковом пути много стоянок, защищенных каменными идолами. Глядя вечером с горы, крепко держась за юбку Красной волчицы, я чувствовала, как сжимается и трепещет мое детское сердечко. Так похожи были мириады танцующих костров на шевеление южного океана. Возле двуликих идолов резали жертвенный скот; издалека, сквозь топот тысяч ног и разноголосицу, доносилось жалобное блеяние. Таким образом купцы пытались вымолить у своих богов удачу в дороге. Иногда это им помогало, а иногда Шелковый путь мелел.
Мне было восемь, когда Мать волчица взяла меня с собой, и я почуяла с запада запах гари. Это горела одиннадцатая Александрия, основанная когда-то Двурогим и подожженная таджикскими беями из Шахрияза. Наследником династии в те годы был то ли Кассий, то ли Птолемей, я не помню… В ответ на убийство наместника он прислал войско, таджиков опрокинули, многих продали в рабство в Орду, и на Шелковом пути снова восстановился мир. Посланцы Орды вели себя самоуверенно в фортах и крепостях македонийцев, но наглостей себе не позволяли. Весь материк Великой степи, несмотря на свое название, подчинялся империи Искандера.
Нас, народ раджпура, далекие битвы касались мало. Мать Красная волчица говорила много слов, непонятных и диких. Она говорила, что далеко на Западе земля также обрывается в океан, называемый Седым. Из океана приплывают длинные сухие лодки краснокожих людей инка. Их лодки выдолблены из целых стволов деревьев, и одновременно в них прячутся до сотни гребцов. Инка малы ростом, их язык непонятен, а кожа цвета глины, которую собирают наши гончары на обрыве Леопардовой реки. Они совсем не похожи на людей раджпура, но именно они, оказывается, были нашими далекими родственниками.
Я слушала старуху и не верила своим ушам.
Родственниками я привыкла считать обитателей четырех деревень, расположенных ниже нас по течению Леопардовой. Ну, с некоторой натяжкой, общая кровь обнаруживалась в дни торжеств и с теми, кто приходил из верхних деревень. Всего тысяч восемь человек, от силы — двенадцать. Впрочем, в восьмилетнем возрасте я понятия не имела о таких огромных числах.
Именно так, рассмеялась Мать Красная волчица, угощая меня сушеными бананами. Именно так, доченька моя, это наша родня. Я на волчицу не сердилась за такое обращение. За эти годы я почти отвыкла от родной матери. С инка у нас общая кровь, продолжала Мать волчица, но наместникам-македонцам лучше об этом не знать. На западе империи они позволили краснокожим основать фактории, охотно покупали у них меха, табак и листья коки. Сами македонцы, как и гиперборейцы на севере и финикийцы на юге, были неплохими мореплавателями и строили корабли с парусами. Но перебраться через Седой океан пока не могли, все их экспедиции погибали…
Это потому, сказала Мать волчица, что инка владеют секретом, как одолеть горячее течение, несущее толщи воды с юга в сторону островов Логриса. Инка водят дружбу с морским змеем, кидают ему жертвы, специально приготовленных на время пути девушек и юношей, и змей позволяет им доплывать до берегов империи. Великий путь шелка приносит много слухов. Например, говорят, что западный материк баснословно богат, что там золото сочится из земли, а серебро оседает на дне стакана, если зачерпнуть воды в любом ручье.
Ходят слухи, что там над саваннами парят прозрачные дома, похожие на грозди винограда, в которых живут разумные бабочки. Тому, кто им понравится, они могут подарить вечную жизнь. Еще там живут дикие буйволы, размером со слона, и стада их так велики, что могли бы занять собой целиком Великий путь шелка. Якобы в землях инка растут травы, покурив которые несколько лет подряд, человек может обойтись без Янтарных каналов. Человек может ходить с тверди на твердь там, где захочет, и когда захочет. Правда, обычно человек умирает раньше, чем достигает такого счастья. Но самое потрясающее и самое главное чудо, которым владеют краснокожие мореходы, — это легенда о четвертой тверди.
Никто на Великой степи не видел четвертую твердь, хотя многие сотни мудрецов пытались ее найти. Краснокожим известна тайна, которой они никогда не поделятся ни с македонянами, ни с Ордой, ни с императором Поднебесной. Матери их народа умеют ловить уршадов и извлекать Камни пути. Они хранят память о тех, кто ушел на четвертую твердь и не вернулся обратно. Это не так сложно, как полагают бородатые мудрецы.
— Мы будем учить тебя и других девочек, способных стать волчицами, — сказала Мать. — Раджпура и инка когда-то были одним народом, до того, как порвалась пуповина, связывающая нас с Западным материком. Это была единая земля, задолго до того, как появились первые Камни пути…
— Камни пути? Что такое Камни пути?
— Ты научишься их находить в кишках уршадов.
— Я боюсь…
— Я тоже боюсь. Мы все боимся, это правильно. Мы же не духи, а люди.
— А почему же?..
— Потому что так требует наш долг. Иногда девочка рождается с духом Дочери волчицы, как ты. Ей дается слишком много, гораздо больше, чем другим дочерям и сыновьям народа раджпур. Но когда человеку много подарено, еще больше он должен отдать.
— Кому отдать? Духам?
— Я учу тебя два года, а ты все такая же бестолковая! — Старуха отвесила мне подзатыльник. — Духи даруют силу не для того, чтобы ты вернула ее назад. Получила — отдай людям.
Я слушала Мать Красную волчицу и ощущала себя бесконечно глупой. Я никак не могла взять в толк, где же во мне неведомая сила, которой почему-то надлежит всю жизнь делиться с другими.
— А камни? Разве они были всегда? А уршады были всегда?
— Уршады были всегда, на них держится мир. А Камни… Уршады то рождают их часто, как детенышей речной крысы, то оскудевают. Мудрецы-торгуты говорят: это оттого, что четвертая твердь то слишком близко от нас, то снова слишком далеко. Когда-нибудь, если мы не перехватим ее, она оторвется навсегда, и мир погрузится во мрак…
Я поежилась, вспомнив ночную темноту Леопардовой реки, когда обе луны прячутся за дождевыми тучами. Именно так я представляла себе мир, погрузившийся во мрак.
— Мать волчица… — робко позвала я. — А четвертая твердь к нам так же близко склоняется, как Смеющаяся луна? Или как Гневливая, которая бродит по осторожной тропе, не приближаясь к водопою? И можно ли?..
— Можно ли застать четвертую твердь на купании в реке? — Мать волчица расхохоталась так, что вокруг нашего шатра с гомоном взлетели лесные птицы. — Нет уж, она не придет купаться в реку, ха-ха! Она всегда рядом, но не так, как Зеленая улыбка или Хибр. Она качается взад-вперед, взад-вперед, и никогда рядом, ха-ха…
Я слушала старуху и пыталась представить себе громадную твердь на качелях, похожую на девочку, искалеченную оспой. У меня ничего не получалось. Моего слабого воображения не хватало для осознания, что мир столь огромен, и в нем, за тысячи гязов воды, живут далекие и страшные родственники. Хотя уршады были ближе и страшнее, они превращали человека в кучку бурой слизи и отвратительных бесов.
Уршады на тверди живут всегда, строго сказала Мать волчица. Но когда-то давно, мудрые Матери умели обходиться и без них. Они легко проникали в мир четвертой тверди и приносили оттуда осколки счастья.
— А зачем она нам, четвертая твердь? — спросила я. — Разве нам плохо здесь?
Мать Красная волчица надолго замолчала, вглядываясь в бирюзовую пропасть над головой. Там кружили падалыцики, высматривая умерших вьючных животных, там в лучах желтой Короны купались дрожащие миражи невиданных городов. Внизу же, под кудрявым лесным пологом, топтался и разноголосо кричал Шелковый путь.
— Четвертая твердь рядом, но туда не попасть по Янтарным каналам, — печально заметила Мать волчица. — Когда-то четвертая твердь была еще ближе, но теперь она удаляется. Уже давно она удаляется. Когда-то она покинет нас навсегда, и тогда мир Великой степи погибнет, так записано в хрониках мудрецов-торгутов… Там, на райской тверди, люди и духи живут сытно и счастливо и любят друг друга. Там нет войн, нет кровной вражды и обмана…
Послушай, девочка, я буду учить тебя всему, что знаю. Потом я отдам тебя в обучение к тем, кто знает больше, чем Матери волчицы. Не перебивай и не реви!.. Ты пройдешь по Шелковому пути и вернешься домой. А если ты не вернешься, значит, ты недостойна стать Красной волчицей. Ты будешь искать четвертую твердь, так же как ее искали мы, не только на Великой степи, но и на Хибре, и на Зеленой улыбке. Ты будешь искать ее и найдешь, потому что ты не такая, как другие. Ты найдешь твердь, где все народы счастливы и мирно спят, отбросив оружие. Ты родилась, чтобы спасти Великую степь…

8
К СЫРОМУ БАРЬЕРУ

К чему Рахмани не мог привыкнуть на севере, так это к холоду. К холоду приучить себя было невозможно. За годы, проведенные на границе тьмы, он опробовал несколько методик укрощения плоти, но ни одна не выручала надолго. Во время странствий по стране раджпуров молодой Саади встречал архатов, способных неделями обходиться без еды, способных спать, зависая в воздухе, и одной волей останавливать облака. Однако и их власть над сущим оказывалась кратковременна по сравнению с вечностью. Саади некоторое время провел в одной из школ «малой переправы», не прикасаясь к чужому богопротивному знанию, но изучая его. Архаты умели многое, но вряд ли научили бы, как неделю провести на льду, под пляской огней…
До того как на юге погаснет последний отблеск дня, можно было двигаться абсолютно прямо, держа курс на созвездие Мышат. После того, как темнота завладеет миром, для одинокого человека существовали две возможности. Точнее — три. Первый путь — это сломя голову бежать обратно к родному иглу, под охрану заговоров, собак и сиреневых грибов. Под охрану света. Второй вариант, к которому Рахмани очень хотелось склониться, — заночевать в одном из иглу, возле Сырого барьера, там, где в результате разлома возникла складчатая, неровная стена льда. Там не так ветрено, и всегда имеется запас дров для утомившихся путников. Переждать безлунный цикл и ночами пробираться к Гагену, к Янтарному каналу…
Но Рахмани предпочел третий путь. Опытный глаз различал почти незаметные вешки, следы от полозьев, брошенные и вросшие в лед объедки. Здесь много ездили, до Сырого барьера в лунные ночи считалось почти безопасно. Полозья с шелестом резали сухой снег, мороз кусал Рахмани за щеки, заставлял кутаться в меховую выворотку и натираться жиром. Верный Ванг-Ванг щурился на небо, по горло замотавшись в меха, иногда бросал косые опасливые взгляды на молчащего хозяина, на сосульки, повисшие на платке, закрывающем рот Рахмани. Ванг-Ванг немало повидал за годы службы семье Саади. Он видел, как бородавчатый уршад забирает цветущих юношей, как разрезают животы женщинам, в которых поселились личинки гоа-гоа-чи, как рубят ноги собирателям жемчуга, которых ужалила медуза-амфора, чтобы яд не добрался до жизненно важных органов…
Но Ванг-Ванг никогда еще не видел, как призраки дарят улыбки.
Между Трубадуром и Святым семейством уже покачивалась первая лилово-розовая полоска, провозвестник грядущей полярной радуги. Ванг-Ванг обожал северное сияние, хоть и боялся. На его далекой тайской родине такого не увидишь за любые деньги. Рахмани даже завидовал восторженности пожилого невольника, его самого давно не трогала красота ночного неба. Свистели полозья, хрустел снег под ногами, под перекладиной саней покачивался костяной божок алеутов, подаренный Рахмани добрым приятелем Ларси…
В позапрошлом сезоне опытнейший проводник, венг Ларси, вел четыре упряжки с плато Четырех столбов. С ним был его сын, шестнадцати лет, и четверо руссов, крепкие и богатые. Они щедро заплатили ловцу Тьмы серебряными далерами и собольими хвостами и уговаривали его остаться на ночевку прямо на плато. Они ничего не нашли в течение двух недель, хотя им было явлено достаточно добрых предзнаменований. На упряжку садилась полярная сова, падали звезды и дважды видели дикую страусиху с птенцами. Лишь в последний день контракта им повезло, если то, что произошло позже, можно назвать везением. На плато Четырех столбов зоркие глаза младшего венга углядели что-то темное под ледяным торосом. Руссы остановили упряжки, прекратили отгонять мороз огненной водой и достали ледорубы. Им долго пришлось брести пешком, проваливаясь в трещины, скатываясь с острых уступов. Хаски не могли сопровождать их по грудам ледяных глыб. Наконец, мужчины достигли загадочного предмета. Несомненно, это был один из подарков Вечной Тьмы, заброшенный из иного мира.
Это был очень странный и очень громоздкий предмет, хотя со стороны Вечной Тьмы почти всегда появляется нечто странное. Со слов сына Ларси, руссам довелось откопать железную повозку. С четырьмя мягкими колесами, с дверцами, почти как в карете, и превосходными стеклянными окнами. Но нигде не нашлось и намека на крепления для собак, оленей или лошадей. Повозка блистала, непостижимая, ужасная, обросшая снежной коркой. Мужчины сообща взломали одну из дверей, внутри пахло сладко, как от женщины, пользующейся цветочными духами. Такой подарок было нереально тащить на себе, распиливать или рубить на куски руссы не отважились, но и бросить находку было страшно. Подарок мог найти кто-нибудь другой, особенно теперь, когда блестящая оранжевая капля ярко выделялась на снегу, как спелый мандарин на крахмальной скатерти. В железной повозке скрывалась масса интересного. Настоящее богатство, немыслимое богатство. Боярская Дума руссов отвалила бы за такую редкость столько золота, сколько весила сама находка.
Но золота вечно не хватает, сколько ни набивай карманы. Рахмани знал об этом, как никто другой.
Руссы предложили Ларси вчетверо против обычной цены, и это были очень большие деньги. За такие деньги пожилой необразованный венг мог отправить сына в университет. В Гаген, в Лондиниум или даже в Пруссию. От него же требовалось доставить к плато Четырех столбов упряжку ездовых эму, чтобы вытянуть тяжелую померанцевую повозку на сухие земли. Пьяные руссы были не слишком опытны, но даже они замечали, что льды за их спиной постоянно шепчутся и переползают с места на место, волоча за собой хитрые тени. Опытнейший ловец, каким был Ларси, не имел права соглашаться на ночевку в районе плато, тем более в безлунный цикл. Он прекрасно сознавал, что шансов вернуться с тягловыми птицами и вытащить груз почти нет. Тьма играет своими подарками, как захочет. Не подберешь сегодня, завтра найдешь на том же месте серое крошево и торчащие ледяные пальцы. Еще меньше шансов было у руссов дождаться своего проводника. Купцам не доводилось раньше ночевать во льдах, в безлунных белых пустынях, но у них хватило хитрости и ума, чтобы оставить сынка Ларси в заложниках. Они заявили ловцу Тьмы, что мальчик побудет с ними, пока отец не вернется. Чтобы у ловца было больше причин поспешить, они показали ему серебро и заряженный пистоль.
Ларси они не дождались, но правда о том, что случилось в безлунный цикл на плато Четырех пальцев, стала известна Рахмани много позже. Ларси очень спешил, погоняя собак кнутом, чего не делал никогда раньше. Женщины испугались, когда увидели его, и не хотели отпускать обратно. Он и сам чуял, как поднимается за спиной бледное розовое свечение — очень скверный признак. Луна окончательно прячется за отрогами плато Зайцев, но взамен лунного света приходит это…
За границей вечной Тьмы нет дня и нет ночи, но иногда там становится светло, почти как в поселках поморов на Великой степи. Хаски чуют приближение света заранее, и заговоренные амулеты начинают стонать, поэтому ловцы Тьмы успевают увести упряжки в безопасные иглу, под защиту Сырого барьера. Опытный ловец, венг Ларси выпил огня с руссами и пренебрег опасностью.
Четвертая твердь рождала уршадов. Ларси запряг шесть самых мощных птиц в длинные сани и погнал назад. Он не вернулся, и руссы не вернулись — никто, а спустя неделю двое промысловиков пересекали плато, гонясь за медвежонком, и обнаружили сына Ларси. Он выжил, но потерял ступни ног и два пальца на руке. Мальчику сказочно повезло. Рахмани провел возле его постели, в иглу старого Ларси несколько ночей, но не сразу поймал правду за хвост. Он всегда видел на несколько песчинок вперед и различал, как напрягается мальчик, едва заслышав голос гостя на пороге. Сын Ларси расплакался, вспоминая, как начали розоветь торосы от восходящего света. Руссы копали, им не терпелось добраться до днища невероятной колесницы. Хаски рвали и грызли постромки, чуя приближение четвертой тверди. За границей Вечной Тьмы нет дня и ночи, но иногда наступает время, когда человеку лучше уйти. Венги говорят про такие периоды: «Вечная Тьма рожает уршадов»…
Когда стало совсем светло, безумие постучалось в души руссов. Двое из них пошептались между собой и застрелили двоих своих товарищей. Шестнадцатилетний сын Ларси стучал зубами от страха, глядя на них из-под тента саней. Он уже догадался, что в живых его не оставят, и решил бежать. Пока мужчины пили из бутыли белое прозрачное вино, он сбежал. Ему дважды выстрелили вслед, но догонять не стали. Предвкушение будущего богатства расплавило им мозги.
Мальчик за семнадцать часов пересек пешком плато Четырех столбов, он спешил навстречу отцу, но разминулся с ним. Во льдах никогда нельзя быть уверенным, что твой сегодняшний путь повторяет вчерашние следы… Как погиб старый Ларси и уцелевшие путешественники-руссы, никто так и не узнал. Вечная Тьма похоронила их вместе с чудесной находкой и упряжкой тягловых страусов…
Рахмани выслушал все это, сидя у постели искалеченного юноши.
— Где он? — спросил Рахмани, и от его голоса слепая бабка Ларси, курившая у очага, выронила трубку.
Рахмани не стал спрашивать, как венг Ларси убил оставшихся в живых руссов, такие скучные подробности его не интересовали. Он сжал юноше израненную руку и заткнул ему платком рот, чтоб не слушать вопли. С улицы вбежали вдова Ларси, его племянник и еще две женщины. Рахмани обернулся к ним, и все четверо отшатнулись, порезавшись о сталь его взгляда. Племянник попытался незаметно вытащить нож из-за голенища, но Рахмани показал им всем раздвоенный язык. Язык был самый обыкновенный, но венги увидели именно то, что он хотел им показать. Увидели морду снежного дэва. Благоразумные женщины со слезами повисли на плечах своего горячего родственника, остудив его пыл.
— Твой отец был верным другом и мудрым человеком, — произнес Рахмани, вытирая слезы раненому юноше. — Мне грустно сознавать, что ловец Тьмы мог нарушить законы чести.
— Он… ради меня, и ради сестры, — прохрипел мальчик, баюкая забинтованные пальцы. — Тьма повредила его разум… Он не хотел…
— Прошу тебя… — повалилась в ноги ловцу вдова Ларси. — Прошу тебя, он и так теперь калека… Не убивай моего сына! Возьми все, что ты хочешь, но не убивай его…
— Я уважал и любил твоего мужа, — сказал ей Рахмани, и лик его окутался неподдельной грустью. — Но теперь мне горько сознавать, что я спал в одной палатке с человеком, который мог бы меня зарезать…
— Но мой сын невиновен, — всхлипнула женщина. — Умоляю тебя, не доноси на нас… Если ищейки короля заподозрят, что ловец Тьмы напал на гостей, если хотя бы заподозрят…
Рахмани отлично знал, что сделают с семьей венга, если он донесет. Официально все найденное ловцами за границей Тьмы, и вплоть до плато Зайцев, принадлежало ютландской короне, но ловцы получали от скупщиков двора и академии отличные комиссионные. И всех устраивало, просто потому, что за маленькие деньги венги не стали бы рисковать, а принялись бы продавать подарки Тьмы царю руссов, саксонам или еще кому-нибудь, южнее. Зато когда приезжали искатели со стороны, они вносили залог в казну, и ловцы уже не имели права на долю. Неписаный закон Тьмы гласил: «Кто оплатил экспедицию и проводников — тот получает все».
— Отдай мне Камень, — потребовал Рахмани. — И тогда я забуду сказанное. О том, что твой отец убил путешественников, будут знать мои слуги и мой друг в Брезе. Мне горько это говорить, но… если со мной что-то случится, они приедут сюда и отомстят.
Никто не возражал ему, а мать мальчика вынесла нечто, завернутое в грязную тряпку. Тут Рахмани ожидало серьезное потрясение. В тряпке, покрытые инеем, лежали сразу два Камня пути, синий и серебристый. Оба были давно и безнадежно мертвы. Итак, Ларси вернулся и нашел кое-что под днищем откопанной повозки. Или в самой повозке. Или в стороне. Он нашел то, что ценилось гораздо выше любой груды металла, но гости не захотели делиться. Они тоже обрадовались Камням…
Шестнадцатилетний венг — это совсем не то же самое, что городской датчанин такого же возраста. Он не заблудился бы во льдах, даже без собак, он отыскал бы дорогу к дому. Но почуял запах крови, услышал выстрелы и вернулся. Тем временем поднялась пурга, и парень вышел к Четырем столбам гораздо севернее, чем планировал. Он долго плутал среди заносов, теряя пальцы на ногах, стаптывая в кровь ступни, проваливаясь в ямы. Он умел читать следы и прочел по ним, что отец нарочно сделал крюк на упряжке, чтобы зайти к руссам под ветром, застал их врасплох и убил. Затем отец присвоил Камни, но что-то настигло его самого… Юноша искал отца, живого или мертвого, но нашел только упряжь, ледяную глыбу с вмерзшей туда собакой и железный ящик с Камнями пути…
Теперь оба Камня грелись у Саади в заплечной сумке. Покидая иглу и верного Хо-Хо, он совсем не был уверен, что вернется назад. Помимо мертвых Камней, он нес в рюкзаке еще немало занятных вещиц, за обладание которыми сыщики Его величества с радостью отдали бы ловца в лапы Святой церкви. Не помогло бы заступничество августейших особ и светил академии. Лучезарный король Георг моментально отрекся бы от человека, который на самом деле…
Рахмани свистнул собакам. Вожак моментально отреагировал, сбросил темп, не прекращая веселого лая. Впереди, среди торосов, голубыми кристалликами отсвечивали четыре маленьких иглу — последний приют путешественников за границу Тьмы. Последняя цитадель устойчивого льда. Над ледяными домиками серым выветренным боком нависал Сырой барьер. Чтобы рассмотреть его верхний, вечно плачущий край, Рахмани пришлось задрать голову, придерживая шапку. В ста локтях справа виднелся пролом, узкое ущелье, по которому упряжка могла взлететь на гребень. Сполохи радуги метались в черном зените, как светлячки с лакричных деревьев.
— Ванг-Ванг, если мы пойдем дальше вместе, то один из нас погибнет, — сказал Рахмани.
— Я знаю это, высокий дом, — почтительно ответил преданный Ванг-Ванг. — Но если ты бросишь меня здесь, я поползу за тобой босиком. За нами погоня, это люди, и я слышу запах пороха. Они не станут драться с тобой, а сразу начнут стрелять.
— Да, это люди, и с ними нюхачи, — согласился Саади. — Скорее всего, рыцари, посланные королем. Ванг-Ванг, ты же знаешь, что я не смогу их убить. Иначе я потеряю покровительство.
— Высокий дом, нам не удастся обмануть нюхачей.
— Однако нам придется это сделать. — Рахмани прикинул силу ветра. Вьюга бушевала далеко, за гранями Сырого барьера, но безлунный цикл вступил в самую неприятную фазу — льды пришли в движение. Под ногами едва ощутимо вздрагивали алмазные колоссы, собаки жалобно поскуливали, стоя на месте. — Мы разделимся и попытаемся обмануть их, чтобы не вступать в бой.
— Я буду умолять Оберегающего в ночи, чтобы он сохранил твою жизнь.
— Моя жизнь — ничто по сравнению с гибелью мира, — тихо произнес Рахмани навстречу колючему ветру.

9
КРАСНЫЕ НОМАДЫ

Если бы смертному дозволялось заглянуть за грань будущих событий, мир стал бы похож на темницу для умалишенных. Каждый трижды переигрывал бы свои мелкие ходы, запутывая себя и окружающих в бесплодных сомнениях, а крупные решения, вроде свадьбы или начала нового дела, вообще бы застревали на полдороге.
Поэтому хорошо, что смертному не дано видеть далеко вперед. Матери волчицы научили меня заглядывать на несколько мгновений в ту страну, которой еще нет. Я не стала счастливее от этого, но несколько раз спасла себе жизнь. Только глупцы могут верить, что обладание будущим — это счастливый дар.
Обладание даже крохотной песчинкой будущего — это боль и сомнения. Когда ты видишь, что в твоих руках хвосты юных судеб и одной воли достаточно, чтобы их придушить, становится страшно. Юные судьбы погибнут, забирая в долины вечных скитаний миллионы будущих детей. Останется лишь одна судьба мира, которую я выберу невольно. Откуда мне знать, не принесет ли она истерзанной Великой степи еще больше страданий?
Поэтому я не люблю заглядывать в завтра. Но этой ночью, точнее — уже утром, мне пришлось несколько раз вскрывать свое сердце. Однако первым перемену заметил Тонг-Тонг.
— Что-то следит за нами, госпожа.
— Я слышу. Как думаешь, человек или зверь? — Я принюхалась к росистым горным ароматам. Тонг-Тонг не ошибся: кто-то двигался за нами параллельным курсом, но старательно подставлял бок под ветер. Я бы давно его почуяла, если бы так мучительно не мусолила прошлое и не приглядывалась к коротким миражам. Короткие миражи, как ни странно — самые непредсказуемые и самые опасные. Иногда кажется, что сбоку карабкается по уступам то ли черный козел, то ли мохнатая обезьяна, оставляя за собой на мху, на проплешинах, светящиеся капли. Катятся капли вниз, рассыпаются жемчугом, звенят райскими колокольчиками, и упаси вас ваши боги прикоснуться к этим лживым жемчужинам или хотя бы даже заглянуть в прозрачное нутро одной из них.
Можно так и застыть камнем, навеки погрузившись взглядом в вывернутый сладкий сон…
— Не человек и не зверь, госпожа. Амулет Оберегающего жжет меня, госпожа.
Я не ношу амулетов, освященных чужими богами, — так принято у волчиц. Однако я верю невольнику, которого натаскал мой пропавший супруг.
— Остановимся и поймаем его, — предложила я. — Ты согласен?
— Да, госпожа. Не годится держать страх за спиной. Тем более что он уже не один.
Я снова втянула носом запахи утренней росы, соленой извести и робкие ароматы эдельвейсов, которых на Хибре называют цветы перевалов. Цветы напевали все громче, заглушая цокот копыт, шелест ветра в сухом можжевельнике и шумное дыхание коней. С каждой минутой их раскрывалось все больше, цветы перевалов разворачивали свои клейкие чашечки навстречу Короне и вплетали свои голоски в общий торжественный гимн. Они росли рощицами, плотными мохнатыми островками, их колючие стебли вздымались выше человеческого роста, переплетались между собой, создавая укрытия для птиц и мелких животных. От зеленых колючек тянуло пряной хвоей, почти как от молодых сосен, которые тоже встречались все чаще.
Цветы красивы и вполне безобидны, если не ночевать среди них. В другое время я бы послушала их обрывистые, переливчатые напевы; ходят сплетни, что горцы кладут пение цветов перевалов на музыку, и что слушать эту музыку можно потом не чаще раза в год и только тяжело больным, находящимся при смерти людям. Больных она может исцелить, если мелодия записана верно, а вот здоровым лучше долго не присутствовать…
Преследователей было как минимум трое, а потом появился еще один, впереди. Как они этого достигают, я не понимала. Никто не мог обойти нас с такой скоростью, если только… если только не летел над землей. Нас окружили, и окружили совершенно незаметно. Носом я не чуяла ничего, кроме птичьей тревоги. Птицы боялись, они кружили и плакали над скрытыми гнездами, над рощами лиловых, серебристых, медных цветов. Я распознавала прячущихся бесов печенью и пятками. Больше всего мне не нравилось, что мои уши не слышат ничего, кроме звуков, издаваемых нами и нашими лошадьми.
Люди так не умеют. У людей, по крайней мере, бьются сердца.
К этому времени мы почти миновали Соленые горы. Мы прошли под звездами сотню гязов, петляя по устьям высохших ручьев, обходя жерла брошенных каменоломен и хибарки давно сгинувших старателей. Дыхание наше стало короче и чаще, потому что мы поднялись выше хребта Кар-Даг, зато глаза перестали слезиться от насекомых. Здесь на пологих косогорах росли поющие хвойные рощицы, они походили на клочки зеленых волос, оставшихся на лысом черепе старикашки. Здесь росли цветы тысяч оттенков и грелись на обглоданных валунах юркие змейки. Здесь хотелось лечь на спину и пить воздух, глядя в никуда. Ниже нас плавали облака и парили белоголовые орлы. Если бы я не торопилась всю жизнь, я, наверное, захотела бы провести в этих краях старость.
Если бы я верила, что доживу до седины.
Нам оставалось совсем недалеко до Янтарного канала, подаренного мне…
Совсем недалеко. Хорошо, что мы не успели дойти. Мы привели бы бесов за собой.
Мы не заметили погоню раньше, потому что слишком торопились. Мы вырвались из паутины расщелин, где пришлось оставить вампирам на съедение еще одну лошадь. Другую лошадь, отобранную у погибших рыцарей Плаща, мы пристрелили, когда она сломала ногу. Мы жевали на ходу, не жгли костров и не давали лошадям пить. Когда на белых камнях показалась первая чахлая трава, колючие цветы перевалов затянули свою монотонную песню, тогда восток окрасился в семьсот оттенков алого, о которых так сладко поют свои вирши божественные акыны Джелильбада.
Но мне было не до стихов. Лежа в зарослях колючек, я рассматривала существо, преследовавшее нас последнюю меру песка. Существо тоже видело меня и злобно щерилось. Оно желало бы уползти, взлететь или раствориться в земле, но я пригвоздила его формулой Охотника.
Это был краснокожий номад, крылатый демон, рожденный в глиняном запечатанном сосуде, в каком-то из горных монастырей империи Хин. И вокруг нас собралось не меньше полудюжины его собратьев. Его стройное подвижное тело стрекозы, раскрашенное, как розовый мрамор Фив, дергалось, словно куриная шея под ножом. К телу крепились рудименты человеческих ног и три пары хватательных конечностей с втягивающимися когтями, достойными тигра. Одно из нижних кожистых крыльев он сломал, падая с высоты, а верхние распластались по камням, прижатые силой моего заклинания. В нескольких местах из багровой, пронизанной сосудами кожи торчали его сломанные трубчатые кости.
Номад скалился мне обеими пастями: и той, что на вытянутой, дынеобразной голове, и той, что прячется у них под грудью. Его товарищи кружили неподалеку и перекликались тревожным клекотом, они уже не скрывались, а ждали команды к нападению. Напасть им мешали колючие стебли у меня над головой. Тонг-Тонг перевернулся на спину и выпустил две стрелы, смазанные кураре. Обе достигли цели, две извивающиеся твари рухнули на чашечки прекрасных цветов. Пение на мгновение смолкло, а я почувствовала себя последней мерзавкой, прерывающей концерт. Тонг-Тонг сумел разрезать одного из номадов, схватил его за крыло и притащил к нам, вниз, под защиту колючек. Второй очень быстро оправился от яда и взлетел. Я не успела собрать силы для вторичного прочтения формулы. Формулы Охотника не могло хватить на всех бесов, а кроме того, где-то неподалеку прятались те, на кого формула не подействует.
Те, кто послал номадов за нами.
Это было невозможно, но монахи Поднебесной умеют многое из того, что кажется невозможным. Я вспомнила то, что не имела права сбрасывать со счетов. Еще за два дня до начала торгов в Бухруме мне нашептали, что монахи императора Чи пересекли Янтарный канал в Джелильбаде, расплатившись со стражей притираниями из пантов. Когда я услышала, сколько они заплатили в пересчете на динарии Горного Хибра, я напряглась, я уловила нечто важное, но меня в тот момент отвлекли. Тогда я не придала значения, и очень зря. Все имеет значение в мире, где никто не верит друг другу. Даже капля росы, упавшая тебе за шиворот, имеет значение, даже мертвый жук, выплывший из миски с лапшой.
Они заплатили так дорого потому, что обученные аспиды могли унюхать номадов в запечатанных кувшинах. И еще вот что.
У тех, кто привез кувшины с номадами, имелся свой астролог. Не дерьмовый придворный звездочет, а настоящий предсказатель, тоже выращенный в каком-нибудь кошмарном горшке, вскормленный дурманными травами и видящий не на пару песчинок вперед, как я, а на три восхода. Я слышала о таких, но ни разу не встречала. Где можно встретить существо, проведшее большую часть жизни в кувшине? Рахмани рассказывал мне, как однажды видел вскрытый череп такого хинца, снаружи похожего по форме на горшок, в котором его держали. Вместо трепещущего мозга в черепе предсказателя оседала серая труха — до такого состояния его довели дурманные травы…
Я с наслаждением прикончила номада, прижатого к почве весом моего заклинания. Убивать таких тварей непросто, но я обучилась этому еще в детстве, пока мыла казаны своим наставникам в песках Карокорума. Я вспорола ему грудь крест-накрест и нашла тот слизистый комочек, спрятанный под правым легким, за толстой килевой костью, который у них заменяет мозг. Номад выл, вытягивая ко мне фиолетовые губы, его распластанные по острым камням крылья походили на две багровые мятые простыни. Выл, пока я не оборвала его страдания.
Четвертого номада верный Тонг-Тонг остановил в полете камнем из пращи, поскольку перезаряжать арбалет стало некогда. Следующего он тоже сбил, из второй пращи, которую раскручивал за спиной, и тут же набросил номаду на глотку удавку с грузилом. После чего нам пришлось спешно отступить под защиту поющей рощи, я ободрала себе бока колючками, но счастливо избежала двух пар челюстей, клацнувших в районе моей задницы.
— Их слишком много, госпожа!
— Отвлекай их на себя, мне надо найти монахов! Я сосредоточилась, собирая сложное заклинание горящей земли. Мне необходимо было выкурить хинцев из щелей в земле, где они попрятались. Проблема еще состояла в том, что я не знала, с кем мы столкнулись — с просветленными архатами, по каким-то причинам нанявшимися на службу к мандаринам Поднебесной, или с облачными гончарами из закрытых монастырей…
Ведь крылатых номадов умели создавать и те, и другие. Это древнейшее искусство безусловно заслуживает уважения, хотя я, без угрызений совести, вырезала бы всех великих гончаров. Они покупают, либо воруют детей-уродов и заключают их в глиняные кувшины, чтобы те не росли. Затем они удаляют детям ненужные органы, включая мозг, и неведомым образом приращивают органы других живых существ — летучих мышей, шакалов и насекомых. Как они это делают, неведомо никому. В монастыри ордена гончаров невозможно проникнуть тому, кто не родился в семье хинского монаха. Гончары выращивают номадов в сосудах, но это еще не все. Они заговаривают сургучные печати заклинаниями, произнести которые может лишь тот, для кого предназначены бесстрашные крылатые солдаты. Номады разумны лишь настолько, насколько это задумано монахами, но при этом они сами пользуются колдовством…
Из нашего укрытия, сквозь переплетенные стебли, я видела лишь край каменистой гряды, еще одну, ближайшую к нам, зеленую рощу с яркими шапками цветов и бившуюся в агонии лошадь. Лошадей было жалко, они в ужасе разбежались, почуяв кровь. Эта лошадь ускакать не успела, ее подмял номад, перекусил сухожилия и, не торопясь, вгрызался ей в живот. При этом мерзкая тварь понимала, что надо спрятаться, и пряталась за крупом лошади так ловко, что стрелять было бесполезно.
— Госпожа, я не могу покинуть вас! — Тонг-Тонг попытался закутать меня в кольчужный плащ. — Я готов умереть, но не прогоняйте меня!
— Тонг-Тонг, ты выбежишь и уведешь их вон к тем кустам! Мне надо увидеть, кто бьет горшки. Живей, я сказала! Со мной ничего не случится!
Мне пришлось ударить его по щеке и дважды повторить приказание, прежде чем он послушался. Мой пропавший супруг выдрессировал мальчиков так, что они не смели покинуть меня в минуту опасности. Если бы на глазах Тонг-Тонга меня убили, он немедля упал бы грудью на заточенный сэлэм.
Тонг-Тонг побежал, петляя среди торчащих валунов и редких кривых сосенок. Номады немедленно воспряли и, как один, ринулись на него, но я выстрелила им наперерез горящим заклинанием. Несильно, только чтобы отпугнуть. У одного загорелись крылья, он заметался, поджигая товарищей, возникла сумятица, позволившая моему рабу достичь кустов. Он укрылся под крайними колючими стеблями и немедленно раскрутил пращу навстречу врагу. Два красных беса сложили крылья, приземлились и бежали к Тонг-Тонгу на двух парах задних ножек, выставив впереди свои заточенные пилы.
Вместо камней Тонг-Тонг использовал железные шарики с торчащими лезвиями. Человек бы после такого попадания в голову не поднялся. Краснокожие бесы только грохнулись на камни, но тут же снова воспряли. Хотя создатели замесили номадов явно из одного материала, внешне они были очень разные. Тот, что воткнулся мордой в колючий кустарник в пяти шагах от Тонг-Тонга, почти добрал вес взрослого мужчины; его багровые крылья не уступали в размахе крыльям лысых падальщиков, а три пары зазубренных, жестких, как у саранчи, лап легко могли бы перерезать меня пополам.
Второй, пропахавший вытянутым рылом острую щебенку, меньше походил на насекомое, скорее — на стриженую лисицу с крыльями. Из рыжей шерсти на его узкой груди, клацая зубами, высунулась вторая пасть и, разматывая за собой складчатую кишку пищевода, ринулась к ноге человека. Тонг-Тонг в прыжке полоснул саблей, но, даже оторвавшись от тела, пасть продолжала с урчанием кусать траву.
Я выдохнула заклинание горящей земли. Мне понравилось — заклинание удалось на славу, хотя за подобный успех потом придется расплачиваться морщинами и сердечной болью. Загорелось все вокруг, на расстоянии не меньше сотни локтей, вспыхнул мох на камнях, корни сосен, торчащие из скудной почвы, птичьи гнезда и наша разбросанная поклажа, заполыхали сразу три островка чудесных поющих цветов.
Уцелевшие лошади с ржанием кинулись вниз по склону, номады с воплями метнулись вверх, поджав лапы. От их криков у меня звенело в ушах. Те, кто не успел взлететь, сгорели заживо на земле. За Тонг-Тонга я не беспокоилась. За песчинку до плеска огня он завернул руки в плащ, подпрыгнул и повис на чашечке ближайшего цветка. Пока догорали корни, пока огонь пробирался вверх по стеблям, мой отважный слуга крепко держался, поджав ноги. Затем роща вспыхнула, Тонг-Тонг упал вниз, но внизу уже расстилался слой остывающего пепла.
Я подожгла одного из троих монахов-гончаров, и им оказался именно предсказатель. Это можно было назвать самой большой неудачей дня. Лучше бы старик остался в живых, мы подвесили бы его над костром и выяснили бы массу полезного о событиях при дворе Поднебесной. Однако нечего и удивляться, что монахи уцелели, — они профессиональные воины и всякий миг ждут нападения…
Рыхлый старик в синей сутане и деревянных сандалиях, с длинной бородой и двумя холщовыми сумками через плечо убегал, смешно задирая искрящий подол. Подошвы его сандалий тоже горели, горели борода и сумки, старик верещал, падал, вскакивал и упорно бежал вверх, в гору, а языки пламени обгоняли его с веселым гудением. Заклятие горящей земли удерживает пламя недолго, особенно если нечему гореть, тогда горит то, что волчица отрывает от себя. Пламя стелется недолго, но достигает такой температуры, что в нем плавится металл. Старика-предсказателя могли бы спасти его дружки-монахи, но никто из них не выскочил на открытое место, зная, что немедленно будет убит. Старик умирал еще долго, даже после того, как огонь впитался в землю…
Тонг-Тонг покинул пепелище поющей рощи, и крылатые бесы, тут как тут, ринулись на него. Разглядывать их мне было некогда. Я уложила двоих из арбалета, затем покинула свое спасительное убежище и достала бебут. Тонг-Тонг вращался надо мной, раскручивая саблю, не позволяя прочим хищникам приблизиться. Они каркали, шипели и рычали в вышине, как стая голодных вспугнутых стервятников, но не отваживались нападать.
Пока они думали, я вскрыла первого номада из сбитых мной и размозжила его мозг. Когда я резала его ороговевшую спину, он махнул зазубренной лапой и проткнул мне голень. Вся его хрящеватая конечность была усажена мелкими шипами.
Второго Тонг-Тонг разрубил на шесть кусков, которые тут же поползли друг к другу. Одна из лап разодрала моему невольнику плечо, но Тонг-Тонг отказался от мази. В тот момент, когда я, облепленная желчью и кровью, отыскала в грудине хищника его подлый мозг, меня окликнули по имени.
Лысый коротконогий человек висел в воздухе в сотне шагов от нас выше по склону, рядом с кучкой того, что осталось от их проводника. Он готовился в любой момент юркнуть за торчащий рядом валун. Валун когда-то треснул и оттого походил на исполинские каменные ягодицы. Подлая тварь расположилась так, что мне приходилось щуриться на Корону.
Номады спустились, сузили круги, их осталось восемь, но я бы не поручилась, что это все. К счастью, в их лапах не было метательных гранат или мешочков с ядовитыми спорами. Меня порадовало, что лысый хинец в синем балахоне нас боится, но совсем не понравилось, что он знает мое настоящее имя. В переводе с языка раджпура оно звучит одновременно сурово и нежно. Так называл меня мой проклятый любовник Рахмани…
Женщина-гроза, повторял Рахмани. Женщина-гроза.
— Хозяин вселенной и сын держащего небо могущественный Чи проведал о твоих намерениях еще до того, как тебе повезло овладеть Камнем, — круглолицый монах затрясся от смеха, но не улыбнулся. Его глаза смотрели ниже линии моих глаз, каждый миг он ждал арбалетной стрелы или тяжелой пули. — Отдай Камень, Женщина-гроза. Положи его на землю и возвращайся вниз, откуда пришла.
Он очень старался выглядеть грозным, но случайно вдохнул дым и закашлялся, сразу потеряв половину боевого настроя. У меня тоже свербило в горле, и к тому же нестерпимо воняло паленым мясом и шерстью.
— Убить его? — беззвучно спросил Тонг-Тонг.
Тонг-Тонг стоял спиной к монаху, как и положено, прикрывая мне спину, но прижимал к груди заряженный мушкет. Пока монах отвлекал нас беседой, еще три номада подбирались к нам ползком, сложив крылья, приняв расцветку земли. И где-то за пределами видимости залегли другие хинцы. Не мог же бритоголовый один командовать стаей…
Мы не могли удрать. К сожалению, наши лошади испугались схватки и запаха крови. Они вырвались и ускакали, хотя трудно ускакать далеко там, где местность изрезана каменистыми оврагами и оползнями. Мой аргамак метался в клочьях дыма и жалобно ржал, боясь возвращаться к пропахшей кровью хозяйке. Одну из лошадей крылатые прикончили, я слышала, как за валунами они пьют ее кровь. Несмотря на весь разум летучих кадавров, запах свежатины отбивал в них способность к организованной травле. Потом я расслышала голос второго синего гончара, притаившегося за камнями. Я не понимала его мяукающую речь, но понимала, что посланец императора надрывается, понуждая крылатых бесов взлететь.
Им было от чего намочить штаны. Все пошло не так, как они запланировали. Они сгубили дорогостоящего предсказателя, без которого не смогут контролировать будущее, они потеряли уже половину своего летучего войска, а Камень даже не приблизился. Нерадивых исполнителей в Поднебесной привязывают в яме к растущим побегам бамбука, а потом вокруг ямы собирается знать и наблюдает, как бамбук растет сквозь тело. Хинцы умеют развлекаться.
— Убей его! — приказала я знаком, поскольку рот мой был занят формулой Охотника.
Мы с Тонг-Тонгом прыгнули в стороны одновременно. Он выстрелил, а я выплюнула формулу в сторону ближайшей цветочной рощицы, в которой прятался еще один номад. Он полагал, что, приняв окраску зеленых колючек, стал для меня невидимым. Рощица состояла из корявых стволов, что упорно цеплялись за каменистую почву, противостоя зимним ураганным ветрам. Крылатый бес отцепился от шершавых стволов и ринулся мне навстречу, как и висел, вниз головой. Этот скорее походил не на стрекозу, а на огромного шмеля, потому что из веретенообразной безглазой головы в грудь мне нацелился острый костяной хоботок, не меньше двух локтей в длину.
Тонг-Тонг промахнулся — этого следовало ожидать. Тот, в которого он целил, на самом деле находился десятью шагами левее, а вместо себя посылал фантом. Известный трюк, подвластный многим из посвященных; Рахмани тоже умеет так делать, и я бы научилась, будь у меня толика его усидчивости. Но мне никогда не хватало времени на их глупые медитации.
Зато у меня хватило времени во время странствий через хребет Хангай, чтобы постигать искусство драки у торгутов, обороняющих свои земли от Убсу-Батора до Керулена. Торгуты знали толк в искусстве вызывать двойников, до их двойников хинцам далеко…
Не успев набрать скорость, напавший на меня крылатый столкнулся с летящей ему навстречу формулой. Он рухнул вниз, перевернулся у самых моих ног, и я с наслаждением переломила каблуком его ядовитый хобот. Пока он не очнулся, я вскрыла ему грудь кривым бебутом, но закончить не успела, потому что меня атаковали сзади.
Хинцы наконец поняли, что посылать своих бестолковых слуг бесполезно, что я убью их всех. Сзади и сверху, раскручивая цепь с привязанными к ней кувшинами, по воздуху шагал еще один монах. То есть он, конечно, не шагал, а летел с невероятной скоростью, ввинчиваясь в алый простор, и его синий балахон вздувался, как колокол, или как дамская юбка, какие носят при королевских дворах на Зеленой улыбке…
Тонг-Тонг выстрелил вторично и успел распластаться за миг до того, как ему в живот воткнулись заточенные звездочки. Они прожужжали, как стайка свирепых ос. Коротконогий монах захохотал и снова передвинулся в сторону, оставив вместо себя двоих двойников с саблями. Двойники быстро поплыли вперед, размахивая оружием, но Тонг-Тонга им провести не удалось. Он вскочил и сразу ринулся правее, выбрав верную мишень. Тонг-Тонг на бегу выпустил две стрелы, саблей перерубил пополам номада, имевшего глупость снизиться, а затем побежал, обеими руками раскручивая лески с крючками. Монах оставлял свои смеющиеся повторения и отскакивал; он прыгал, как легкий ребенок, ухитряясь уворачиваться от загнутых крючков.
Я упала на спину, дважды перекатилась под защиту деревьев и дважды метнула формулы отравленных ножей. Зная подлую натуру хинцев, первый нож я метнула в монаха, шагающего ко мне по воздуху, а второй — в противоположном направлении. В летящего монаха я не попала, зато угодила прямо в пасть номаду, который ползком подбирался ко мне по растрескавшимся камням. Они всегда так поступают: один отвлекает врага, а другие подбираются со спины. Хинцу мой обман не повредил, зато номад перевернулся на спину, царапая себя по пластинчатому панцирю; нож пробил его насквозь, перебил кровеносное русло и торчал из затылка. На самом деле, никакого отравленного ножа не было и в помине, но в этом и беда хинских колдунов — они вкладывают в своих кадавров слишком много разумного. Неразумному существу нельзя внушить, что его горло пробило отравленное лезвие…
Я перекатилась еще раз, пропустив над головой рой стальных ос. Пока номад лупил крыльями и пускал синие кровавые пузыри, я воткнула ему в панцирь настоящее железо. Монах приземлился совсем недалеко за группой кривых сосен, но не успел мне помешать. Я раздавила мозг крылатого беса в кулаке. Потом перехватила оружие поудобнее и вышла навстречу посланнику императора…
Пока я добивала крылатого, возле валуна кое-что изменилось. Тонг-Тонг настиг долгополого и захлестнул ему шею удавкой с крючками. Вырваться из такого объятия невозможно, но монах и не пытался. Поняв, что ему не обмануть черного великана, бритоголовый кинулся навстречу, готовясь выпустить клинки из локтей и подошв. Хинец успел нанести Тонг-Тонгу три неглубокие и одну серьезную рану, прежде чем мой слуга сломал ему позвоночник.
Тонг-Тонг упал рядом с монахом, перетянул бечевой бедро и залепил раны лечебной смолой, свежий запас которой я всегда пополняю в его сумке. Тонг-Тонг лежал и плакал оттого, что не может кинуться мне на помощь. Рядом валялись убитый монах и два запечатанных сургучом кувшина, которые монах не успел разбить. Те самые кувшины с номадами, за которых посланцы императора Чи так дорого заплатили в Янтарном канале. Кувшины разогрелись и подпрыгивали, на их боках разрастались трещины, из трещин валил дым.
Тонг-Тонг разбил их кулаком и превратил зародышей номадов в кашу. Он бил их и растирал по камням, пока полужидкие останки не прекратили дышать и вздрагивать.
Наконец, раны Тонг-Тонга затянулись, но стоило ему привстать, как с высоты, сложив крылья, спикировал последний оставшийся в живых красный номад. До этого он кружил в небе, потеряв хозяина, и жалобно стенал. Он наверняка вырвал бы моему рабу внутренности, но я спеленала зверя формулой Охотника. Номад врезался в землю, сломал себе все, что мог сломать, а Тонг-Тонгу осталось найти и извлечь его мозг…
Второй монах захихикал, закачал головой, и блики Короны заплясали на его желтом бритом черепе. Правда, его улыбку сдуло, когда я набросилась на него с кривыми сэлэмами в обеих руках. Я постаралась на славу, но не смогла даже приблизиться к его пухлому животу. Этот гончар был крупнее своего приятеля, кожа дряблыми складками болталась у него на подбородке, жирные руки торчали из рукавов сутаны, точно волосатые окорока.
— Мне говорили, что ты не глупа, Женщина-гроза. — У толстяка ничего не было в руках, но он успевал отражать мои клинки голыми ладонями и предплечьями, всякий раз угадывая, как не попасть под острие. Малейшая ошибка стоила бы ему отрубленной руки. При этом ноги монаха не достигали земли, он парил в воздухе, то поднимаясь надо мной, то огибая по кругу, и все время продолжал неспешный разговор. — Отдай Камень, он тебе не нужен.
— Убирайся с моей дороги, косоглазый!
На мгновение зрачки бритоголового дрогнули, но только на мгновение. Он не позволял эмоциям взять верх. Он походил на расплывшуюся бабу, но в бою был страшнее любого рыцаря Плаща, потому что не поддавался чарам Красных волчиц. Я попыталась внушить ему, что он истекает кровью, но встретила такой же ответный удар. Бритоголовый создал два фантома, они ринулись ко мне с двух сторон, размахивая алебардами.
— Отдай Камень, женщина.
— Ты, обезьяна! Вашему шелудивому императору не видать Камня!
Монах взмахнул цепями, и прежде, чем я отрубила ему руку, два горшка разбились. Понятия не имею, как они этого добиваются, за их плечами тысячи поколений мудрецов. Из горшков выпали два спеленутых малыша, их лапки были прижаты к брюшкам, но зубастые морды уже злобно скалились. Они росли в полете. Разомкнув клейкие крылья, они росли в десять раз быстрее горячих дрожжей, но одному из них не суждено было стать взрослым. Пуля Тонг-Тонга превратила его в веер вонючих брызг. Верный Тонг-Тонг даже раненый не утратил твердости руки.
Несколько брызг попали толстяку в глаза, он сморгнул, это длилось меньше песчинки, но мне хватило, чтобы выплюнуть ему в рот заклинание льда. Я ненадолго остановила бег крови в его жирной туше, я заморозила его подлую кровь. Он проглотил заклинание, и ледяной ком прокатился по трепещущим внутренностям. Мне оставалось нанести завершающий удар сэлэмом, удар порхающего мотылька, который снимает голову с плеч столь нежно, что можно отойти на пять шагов, прежде чем она упадет с плеч трупа…
Я занесла руку и тут обнаружила, что не могу вдохнуть. Посиневшая туша монаха продолжала улыбаться мне, покачиваясь в локте от черного пепла. Мои ноги были по щиколотку черны от горячей золы. Лазурная Корона округлилась и изумленно наблюдала за пятном выжженной земли в самом центре горной гряды. Над выжженной землей пропал воздух. Упущенный мною номад, самый последний, взлетел так высоко, что превратился в точку, и втянул в себя воздух.
Я слишком увлеклась дракой с гончаром, на такой высоте крылатую тварь не смог бы сбить даже лучший из лучников Логриса. Я слышала, как хрипит мой славный мальчик Тонг-Тонг, как свалилась на колени лошадь, пуская ноздрями кровавые пузыри, как рвались от напряжения глаза у птиц.
Бесконечно долгое время я переводила взгляд с сияющего лезвия сабли на шею монаха, уже догадываясь о причине его тающей улыбки. Я могла бы отрубить ему голову, но я не могла вернуть номада, который где-то там, среди рваных облаков, втягивал в себя остатки атмосферы. Тонг-Тонг умирал, лошадь умирала, в рощах поющих эдельвейсов бились в конвульсиях птицы, а я все медлила.
Красной волчице тоже нужно дышать. Еще дюжина песчинок — и меня унесли бы духи народа раджпур, но сундучок с Камнем пути не позволял мне уснуть. Я отступила на шаг, путаясь в кольчужном плаще, который вдруг стал тяжелее медвежьей шкуры. Сэлэм в правой руке тоже отяжелел и беззвучно упал.
Я погибала, номад высасывал воздух, зашив нас в заклятии пузыря. Сквозь неясную границу пузыря я видела стремительных ласточек и парящих орлов, там гудели пчелы и жуки, там играла жизнь, а нас сжимало в безвоздушном коконе…
Но я нашла выход.
— Останови его, или Камню конец! — говорить я уже не могла, могла только показать. Я опустилась на колени в теплую золу, вытащила Камень из сундучка и обеими руками занесла над ним острый чекан. Одной рукой чекан я удержать уже не могла.
Но монах поверил.
Он свистнул номаду, и воздух с ревом вернулся в скукожившийся пузырь. Цветы перевалов все, как один, развернулись в сторону встающей лазурной Короны, они уже не напевали, они голосили миллионами тонких сопрано, но вихрем с них сорвало лепестки. Поднялся многоцветный ураган, лепестки облепили меня, стоящую на коленях, облепили толстого монаха, облепили мертвецов. Монах снизился, его погубила самая обычная человеческая жадность. Вся его многолетняя ученость рухнула перед блеском Камня. Он забыл, что я еще жива.
Я покачивалась, стоя коленями на остром граните, припорошенном пеплом. Я сжимала зубы над хрустальной улыбкой Камня, слушала, как лопаются в моих легких сосуды, сглатывала кровь и мечтала только об одном — не упасть. Но я упала. Я видела распахнутый лазурный зрачок Короны, изумленно нависший над снежными зубцами Хибра, и ждала, когда меня коснется тень человека. Под нижней губой я держала его смерть.
Бритый гончар торопливо потянулся своим окороком к Камню, ему тоже пришлось встать на колени. Когда его грязная тень закрыла светило, я плюнула ему в глаз отравленной иглой. Он умер, сжимая Камень в потных ладонях и свалился всей тушей на меня.
Я осмотрелась, смахнула кровь с рассеченной брови и улыбнулась своему преданному всаднику. Мы победили. Честно говоря, это было почти невероятно, но мы победили. Мы убили всех крылатых и троих людей. Я раздела монахов, осмотрела их побрякушки, но не нашла ничего пригодного. Они пользовались иной магией, иными амулетами и незнакомыми травами.
Тонг-Тонг едва мог ходить, и следующие три меры песка я занималась его ранами. Мне показалось, что внутрь его ран попал какой-то яд, кожа вокруг покраснела и горела. Но я не стала пугать Тонг-Тонга раньше времени. Смешала ему три самых сильных настоя, наложила под повязки свежую смолу, а сама пошла ловить коней. Двух коней я приманила достаточно быстро, они паслись в лощине, вне пузыря, гязах в трех от поляны, залитой вонючей кровью нелюдей. Еще одну лошадку удалось поймать, только загнав ее к пропасти, она никак не хотела успокаиваться.
За очередной рощей поющих цветов меня ждали два открытия. Во-первых, я обнаружила следы еще одного монаха. Очевидно, старший из этой четверки сбежал раньше. Но сбежавший колдун бросил на полянке закрытую глубокую корзину. Я заглянула туда и не поверила своим глазам. Свежие фрукты и еще кое-что.
— Что это, высокая домина?
— Ах, ты никогда не видел… Это нюхач. Он тебе ничего не сделает, только не наклоняйся к нему близко.
Нюхач покоился в глубине, на подстилке из тростника.
— Он разумен?! — Тонг-Тонг покосился с опаской. — Его следует убить, госпожа?
— Нет, — я отрезала кусочек гуавы и осторожно, на ладони, подала нюхачу. — Его следует полюбить, Тонг-Тонг. Нам обоим следует его полюбить.

10
ФОРМУЛА ПУТИ

Первый привал Рахмани позволил себе лишь на самом краю плато Зайцев, там, где громадные сосульки истекали серебряным дождем над террасами замерзшей воды. Плато Зайцев нависало над горизонтами скользких ноздреватых ступеней, слегка накренившись над ними, словно пробка, вытолкнутая из толщи льдов. Здесь еще было достаточно тепло, сюда долетали нежные течения с юга и превращали стойкие торосы в хлебный мякиш. В ширину накренившаяся пластина превышала шестьсот гязов, а в длину очертаниями походила на двух зайцев, замерших в стремительном беге. Точно измерить плато в длину никто не брался, поскольку то одна сторона подтаивала, то другая обрастала свежими кристаллами льда. Здесь еще не было достаточно холодно, сюда сквозь прозрачные призмы еще дотягивались жалкие лучи белой Короны. Плато Зайцев с каждым годом выпирало все выше, грозя скоро перерасти Сырой барьер, и среди венгов циркулировали упорные слухи о горячих источниках, бурлящих под толщей застывших вод. Там, где горячие источники, — там и пещеры. Среди подвыпивших ловцов Тьмы находились болтуны, кто в кабаках Гагена уверял простофиль, будто самолично видел входы в пещеры, и даже туда спускался, и что якобы там всегда тепло, а в водах подледных пресных озер живут гигантские светляки…
Рахмани Саади всегда молча слушал говорунов. Он знал, что настоящих пещер под плато Зайцев нет, зато есть незастывающее подземное озеро, уровень воды в котором непрерывно повышается, сминая внешний рельеф. Пещеры тоже существовали, громадные извилистые каверны, но начинались они гораздо дальше, за плато Королевы, и тянулись в промерзшие глубины материка неизвестно на сколько сотен миль.
На ромбовидной, относительно ровной впадине, похожей на затертый метеоритный кратер, когда-то нашли вмерзшую в лед переднюю часть парусника с золоченой надписью «Королева Ви…» Это случилось, когда старый Ларси еще бегал мальчишкой без штанов, а Саади не было на свете. Венгам повезло, они успели выковырять нос парусника изо льда до того, как начался безлунный цикл, и доставили его ко двору тогдашнего монарха. С той поры рваная вмятина в бесконечных снежных наносах приобрела название плато Королевы. Дальше плато Королевы царила полная и безраздельная ночь. Звезды там мерцали ярко и холодно, а луна опускалась так низко, что казалось, заглядывала в душу. Дальше в глубину континента короли Ютландии не претендовали на власть, поскольку ни один гарнизон не сумел бы продержаться во мраке. Впрочем, такие попытки делались, и всякий раз безуспешно.
Лет двести назад отчаянные первопроходцы пытались строить форты на заснеженном материке, завозили туда каторжан, дезертиров и девок, чтобы наладить быт, но так и не смогли обеспечить доставку продовольствия. Всего построили шесть фортов, цепочкой, все глубже и глубже на заледеневший бок планеты. Потом вспыхнула междоусобная война между ярлами, и о переселенцах забыли. Когда о них вспомнили и направили спасательную экспедицию, не нашли никого в живых.
Не нашли вообще никого.
Рахмани однажды побывал в остатках такого форта. Промерзшее дерево даже не гнило, оно сухо звенело от ударов, а внутри срубов тоже все сохранилось нетронутым. Чашки, постели, лампы, нехитрая утварь… Люди не рыли себе могилы, не пожирали друг друга. Они просто исчезли, испарились в никуда. Рахмани искал следы насилия и не находил. Собаки нервничали, скулили и наотрез отказывались заходить в двери покосившихся избушек. Рахмани ночевал в двух фортах, но так и не получил ответа на свои вопросы. Рахмани входил в транс так, как его учили Слепые старцы, но его вспорхнувшее сознание наталкивалось только на серую паутину.
Забытые в фортах люди не просто умерли, тогда от них на серой паутине остались бы легкие светлые штрихи, тающие отголоски существований. Люди отсутствовали на тверди Зеленой улыбки. Саади мог только предположить, что на темной стороне открылся когда-то Янтарный канал, и переселенцы сбежали по нему на Хибр…
После тех первых экспедиций походы на замерзший бок планеты предпринимали еще сотни раз. И сотни искателей приключений пропадали. Старый венг Ларси за стаканом водки, хихикая, повторил как-то нелепую байку, что за тысячемильной границей льдов прячется теплое солнечное королевство…
— И все они удрали туда? — перебил приятеля Рахмани. — Без эму, снаряжения и пищи? Отчего же в наше время никто не может преодолеть больше трехсот миль?
Триста миль в глубину вечной Тьмы — это предел. Триста миль в глубину континента, дальше не забиралась ни одна упряжка. Никому не ведомо, какие тайны хранят бесконечные поля торосов. Рахмани прожил на границе Тьмы немало лет, построил иглу, объездил с венгами все закоулки, относительно безопасные для поисков, изучил повадки собак и эму, прежде чем отважился на первую дальнюю вылазку. И тоже уперся в невидимую границу на трехсотмильном рубеже. Там буйствовали полярные радуги, там плевок долетал до земли звенящим осколком, а собаки сбивались в скулящий комок и грызли лед между пальцев, тоскливо повизгивая.
Рахмани честно произвел четыре попытки. Он сделал все, о чем просили пославшие его, но не сумел пробиться. До того, как осесть в ютландских землях, он пытался осуществить задуманное с другой стороны тверди. Плавал на судах поморов, нанимал парусник до огненной земли Патагон, но вечная Тьма со всех сторон берегла свои тайны…
…Сегодня он покидал границу Тьмы, и, возможно, навсегда.
— Собаки устали, — заметил Ванг-Ванг. Рахмани дал отдых псам, закусил вяленым мясом.
Не стал разжигать костер, просто не было времени. Ему предстояло обмануть и посланцев двора, и тех, других.
— Ты хочешь, чтобы я увел их в сторону, дом Саади? — проницательно спросил Ванг-Ванг.
— Ты поведешь упряжку вдоль Зайцев, затем свернешь к Коротким Столбам. На Столбах сделаешь привал и подождешь десять мер. Если кто-то пойдет по твоему следу, ты увидишь. Я дам тебе подзорную трубу…
— Мне надлежит драться с ними, дом Саади?
— Нет. Кто бы ни шел за тобой, уводи их дальше. Уводи их к плато Королевы, но обязательно сделай привал. Я оставил тебе пару моих сапог…
— Понял, высокий дом. Они будут думать, что нас двое.
— Да. Разведи огонь, накидай костей с двух сторон, словно мы обедали вместе. Когда достигнешь плато Королевы, поворачивай назад, к теплу. Если тебя догонят…
— Я вернусь к Хо-Хо и буду ждать тебя, высокий дом.
— Нет. Забудь о нашем Хо-Хо. Если ты вернешься в наше иглу, они могут схватить тебя и пытать.
— Поэтому ты не скажешь мне, куда сейчас пойдешь?
— Не скажу. Если Всевышний будет милостлив к нам, ты продашь упряжку в Гагене, сам знаешь, кому. Потом отправляйся в Брезе. Если я не найду тебя до осени, возвращайся на Хибр. Теперь поезжай.
Саади оставался на месте, пока упряжка не превратилась в черную точку на бело-голубом покрывале снега. Старина Ванг-Ванг ни разу не обернулся, но Саади ждал. Наконец, он остался один, совсем один среди вечернего сияния. Сквозь быстрые рваные тучи подсматривали звезды. Вечная Тьма настороженно наблюдала за странным путникам, притаившись на краю пасмурного горизонта. Рахмани положил заплечный мешок на колючий снег, достал пузырек с серым порошком и широким жестом сеятеля рассеял его по ветру. Он прошел шагов сорок в обе стороны от следов полозьев и столько же — по следу саней. Затем достал другой пузырек с густой черной жидкостью. Это была его собственная кровь, но смешанная с некоторыми травками, подарок Женщины-грозы, Женщины-лавы, неистовой Марты Ивачич. Он нанес по несколько капель черного эликсира на подошвы унт, стараясь, чтобы не попало на руки и одежду. Теперь он мог быть уверен, что нюхачи королевского двора потеряют его след.
Нюхачи потеряют. Но есть те, кто намного проворнее ищеек королевского двора.
Рахмани подтянул лямки заплечного мешка, осмотрелся, не выпало ли что-нибудь на лед, и зашагал строго на север. Он шел ровным, размеренным шагом, удерживая дыхание, не ускоряясь, но и не замедляясь. Рахмани старался не потеть, порой его даже передергивало от холода. Ловец Тьмы думал о завтрашнем дне, а ноги сами выбирали участки голого льда, где не могли остаться следы. Периодически ловец Тьмы доставал из кармана пузырек с «дьявольским перцем» и высыпал сероватую пыль полукругом у себя за спиной. Иногда он сыпал по бокам, оберегаясь от случайного порыва ветра, который мог бы отнести его запах к нюхачам. Он торопился достигнуть северной оконечности Клыка до той поры, пока совсем не стемнеет.
Клык плавно вырастал из относительно плоского заснеженного поля, походя на вмерзший в лед слоновий бивень. Толщина льда в этих пограничных краях оставалась небольшой, и сквозь изменчивую толщу Клыка в хорошую лунную погоду можно было наблюдать каменистую почву. В изломах сапфировой глубины кое-где встречались темные образования — то ли вмерзшие в лед подарки Тьмы, то ли погибшие тысячи лет назад северные животные, навсегда застывшие в прыжке и в полете. Иногда ловцы Тьмы собирались вместе, по трое и по четверо, чтобы общими усилиями продолбить лед. Им везло или не везло, даже оракул не брался угадывать.
Однажды, при участии Рахмани, откопали птицу с крыльями из ржавого желтоватого металла. Птицу извлекли наружу, из ее прогнившего брюха сыпались шестерни, пружинки и крючки. На воздухе птица рассыпалась за несколько мер песка, еще до того, как подогнали длинные сани. Трое суток каторжного труда пропали даром…
Рахмани сделал все возможное, чтобы привлечь погоню. Советники Его величества должны были пребывать в полной уверенности, что ловец сбежал за край Тьмы и попытается пересечь льды. Если гонца из дворца подослали, значит, они что-то заподозрили. Заподозрили, что лучший ловец, пришлый чужак, принесший так много пользы королю, на самом деле мог бы принести пользы в сто раз больше. Такова людская неблагодарность и логика монархов…
В какой-то момент он встретил одного из «утопленников». Рахмани остановился и внимательно рассмотрел человека, вросшего в лед. Как назло, самые роскошные, самые дельные находки всегда попадаются не вовремя! Человек был явно «оттуда», как говаривали венги. Коренные жители границы не слишком любили называть своим именем то, что скрепляло три тверди. Человек «оттуда» оказался полной белокурой женщиной, одетой тепло, но совершенно немыслимо для вечной Тьмы. Выше пояса на женщине было напялено нечто вроде кожуры от громадного мандарина, с карманчиками и ремешками, а ниже — такие же широкие оранжевые брюки. Рахмани попытался представить себе, кто стал бы носить такое заметное, кричащее платье, но никто, кроме придворных шутов, в голову не лез.
До запрокинутого мраморного лица женщины было не больше локтя прозрачного льда. Несколько часов с ледорубом — и Рахмани получил бы превосходный экземпляр «утопленника». Женщину несомненно купили бы астрологи, тело бы заспиртовали, вынули внутренности, а голову выставили в кунсткамере Его величества. Рахмани не занимали нелепые опыты астрологов с плотью, однако он облизывался, представляя содержимое ее карманов. Левая рука женщины тоже торчала вверх, как будто она тянулась из колодца, и на пухлой кисти виднелся браслет с круглой печаткой. Еще одна нелепица — из уха «утопленницы» торчала черная змейка и убегала под рыжий кафтан. Ловец Тьмы чуть не взвыл с досады, однако времени на изыскания катастрофически не хватало. Оглянувшись через мерку песка, он заметил на льду едва заметную трещину. Наступал безлунный цикл, лед начинал тревожное, хаотичное кружение, и очень скоро женщину в оранжевом шутовском наряде засосет в глубину или разрежет и вышвырнет наружу на радость хищникам…
Через дюжину мер песка Рахмани выбрался на пологую вершину сопки, где стояли три полузанесенные снегом иглу. По некоторым признакам он определил, что недели две назад тут отдыхали промысловики на эму, а позже забредал кто-то из ловцов. Внутри иглу нашлись уголь, спички, спиртное и мягкая постель. Саади взял только немного сухарей. Взамен он оставил табак и порох.
Рахмани свернул в сторону плато Кабана. На самой верхней точке Клыка, где буйствовал шквалистый северик, он остановился и снял унты. Отсюда было хорошо видно, как зеленоватый хобот стригущего смерча расползается рваными хлопьями над южным горизонтом. Смерч, как всегда, рассыпался, столкнувшись с холодными воздушными течениями, плывшими с темной стороны планеты. Голыми ступнями Саади встал на снег, потоптался немного, отыскивая одному ему известную точку. Он давно не использовал формулу пути и немножко волновался. Впрочем, так он волновался всегда, когда прикасался к мудрости старцев. Первые мгновения ноги обжигало, Рахмани морщился, вздрагивал, настраиваясь на звучание невидимой паутины. Затем под его посиневшими пятками захлюпала вода.
— По поющим нитям твоим, по бесконечной спирали миров проведи меня, верного…
Крохотная лужица росла в размерах, ноги Саади погружались все глубже, до самых щиколоток. Ловец шептал, его полные, столь притягательные для женщин губы кривила болезненная улыбка. Ловить нити серой паутины всегда непросто и почти всегда больно, особенно когда ты в беде. Расстояния роли не играют, значение имеет лишь собственное настроение.
— Проведи меня, верного, проведи меня, первого и последнего, проведи по чертогам сущего…
Рахмани предчувствовал острую боль, поскольку сегодня он поступал наперекор всем правилам. Нельзя обращаться к разуму вселенной, когда тебя гложут мелкие мирские проблемы. Нельзя использовать знания Старцев, когда тебя грызет застарелая печаль…
Сегодня он не умолял о дальнем пути. Сегодняшней ночью требовалось всего лишь сделать три или четыре прыжка. На большее он был не способен, слишком много времени провел вдали от пещер. Настолько много, что едва не забыл формулу.
— Дважды по сорок раз за день креплю я нити паутины, дважды по сорок раз за ночь шепчу я славу именам посвященным…
Скрипя зубами, Саади терпел сотню червей со стальными зубами. Черви грызли его мозг. Другая армия червей терзала его коченеющие ноги. Чем громче, чем старательнее он читал формулу, тем яростнее они впивались в нервные окончания, выдавливая пот из уставшего тела. Лужа, в которой стоял ловец, превратилась в небольшое озерцо, локтей пятнадцати в диаметре, вода возле голых икр Рахмани закипела, горячий пар клубами окутывал пологую вершину Клыка…
Как всегда, он пропустил момент начала пути. Больше всего это походило на плавное скольжение на лыжах с горы. Рахмани только здесь, на Зеленой улыбке, во владениях Тьмы, научился ходить на лыжах, но сравниться в ловкости с венгами даже не пытался. Путь походил на скольжение по наклонной, неторопливое в начале, но все ускоряющееся, вплоть до бешеного визга ветра в ушах, до полной потери ориентации в маслянистом тумане.
Первым прыжком Рахмани преодолел сорок гязов. Паутина вынесла его туда, куда он загадал, на вершину одного из Четырех столбов. Здесь метался шквальный ветер, и Саади пришлось немедленно улечься ничком, чтобы не превратиться в порхающую снежинку. Громадный ледяной утес постанывал и еле заметно дрожал. С высоты в две сотни локтей открывалась жутковатая, но необъяснимо притягательная для Рахмани панорама плато. Голубые тени от вздыбленных торосов перемежались почти черными провалами, кое-где искрили снежные наносы, поднимались вихри серебряной пыли и не смолкал вечный голодный гул, похожий на вой бесчисленных волчьих стай. С вершины неприступного утеса Саади различал дымки далеких ночевок, огоньки костров и даже кое-где — линзы телеграфа. С другой стороны дышала холодом безжизненная пустыня.
Следующий прыжок прошел легче и почти без боли. Рахмани приказал телу переместиться на один из остроконечных холмов, замыкающих плато Зайцев. Вода под голыми пятками еще не успела вскипеть, когда он разглядел в трубу упряжку преданного слуги Ванг-Ванга. Ванг-Ванг почти достиг горловины, откуда растекалось плато. Таец берег собак, трусил рядом с санями, иногда оглядываясь назад. Оглядывался хитрец неспроста — по его следам, гязах в тридцати, неслись на эму четверо всадников.
Саади мог бы помочь Ванг-Вангу, но именно так все и задумывалось. Каждый выбирается своим путем.
Ловец перевел подзорную трубу на восток. То, что он увидел, его одновременно огорчило и обрадовало. Еще одна четверка мчалась строго на север, в ту сторону, куда совсем недавно ушел он сам. Итак, все его ухищрения с «дьявольским перцем» не помогли, вояки из тайной дружины короля Георга не дали себя обмануть. Они вычислили место, где ловец покинул упряжку. Ничего, пусть торопятся, все равно очень скоро упрутся в замерзающую лужу и потеряют его след! Рахмани вглядывался изо всех сил, но полярные радуги, как назло, ослабли, небо затянуло тучами. Он ясно различал лишь одно — в погоню посланы не рыцари Плаща, не круглобородые наемники из фиордов, а личная стража королевского двора. Причем четвертым в каждом отряде, почти наверняка, был не человек, а нюхач…
Нюхачей следовало прикончить раньше.
Третьим прыжком Рахмани перенес себя вплотную к грядке сиреневых грибов возле иглу покойного друга Ларси. Сердце выскакивало из груди, хотелось упасть на землю и не вставать. Огромным усилием Рахмани заставил себя держаться вертикально. Он сознавал, что организм выдержит и четвертый, и пятый прыжок, до самого города Брезе, однако после подобной нагрузки он сутки не сможет пошевелить пальцем. Кроме того, скользить по серым нитям в населенные местности вдвойне опасно. Если случайно на пути попадется колдун или одаренный ребенок, можно сорваться с нити и угодить совсем не туда, куда стремишься. Можно угодить не просто далеко, а провалиться в болото где-нибудь на тропических островах Великой степи.
Болота — это полбеды, однажды Рахмани произнес формулу слишком близко от храма, и паутина закружила его по такой спирали, что ловец уже прощался с жизнью. Серые нити успокоились только после того, как закончилась служба, а обессиленного Саади протащило по соленому мангровому лесу и вышвырнуло в рваной одежде на пустынный берег Черного континента. Тогда его чуть не сожрали туземцы. Правда, после ловец с ними подружился, ему даже предложили в жены одну из восьми дочерей вождя, на выбор. Когда Саади увидел красавиц за ритуальным пиршеством, по случаю поимки крокодила, он мгновенно обрел силы для нового прыжка в паутину…
Рахмани промокнул пот. Да уж, серая паутина многое дарит, но забирает не меньше.
Женщины семьи покойного Ларси уже собирались на утреннюю дойку, мужчины ковырялись, что-то мастерили внутри иглу. Собаки залаяли хором, оскалившись, выстроились изнутри, вдоль границы ядовитых грибов. Рахмани пристально посмотрел на псов, и они затихли. Навстречу ловцу выскочили племянник и двоюродный брат Ларси, полуодетые, с оружием. Оба уставились на него со страхом, не слишком соображая, откуда он взялся ранним утром, один, босой, с мешком. Из-под пяток Саади растекалась талая вода. Он все еще был горячим, как печь.
— Что случилось, брат? — робко спросил брат Ларси.
— Разве венги позабыли собственные обычаи гостеприимства? — вопросом на вопрос ответил Рахмани.
Соседи засуетились, перебросили настил через грядку с сиреневой отравой.
— Ты снарядишь упряжку лучших собак, я лягу на дно, под шкуры, а сверху положишь мальчика. Мы поедем в Брезе…
— В Брезе? — изумились мужчины. Женщины слушали издалека, не решаясь подойти. — Почему же ты не уехал сам? У тебя лучший эму, и хаски…
— Все должны видеть, что ты повез больного сына Ларси к доктору, — холодно подтвердил Рахмани. — За доктора я заплачу, пусть мальчика лечат в приюте. Ты отвезешь меня к постоялому двору Сгенхьолда…
— Это нехорошее место… — промямлил старик. Рахмани пошатнулся. В голове лопнул сосуд. Из носа вот-вот пойдет кровь. Потом он представил ошарашенные рожи преследователей на эму и улыбнулся. Они погоняют птиц в гору, сквозь начавшийся колючий буран, погоняют, чтобы найти на верхней оконечности Клыка его вмерзшие в лед унты. Там они спешатся и примутся в растерянности рыхлить лед, с каждой песчинкой убеждаясь, что ловец испарился, исчез.
— А потом вы все забудете, что видели меня сегодня, — добавил он. — Забудете вы и ваши женщины, понятно? Потому что, если вы признаетесь, вас обвинят в содействии врагу короны и заживо снимут кожу.
У мужчин-венгов дернулись непроницаемые лица.
— Разве тебе недостаточно Камней, которые мы тебе отдали? — жалобно спросил племянник Ларси. — Что ты натворил преступного? За что ты хочешь погубить всех нас?
— Я не сделал ничего дурного, но нюхачи уже ищут меня. Они верят, что я ушел через льды… С вами ничего не случится, если забудете обо мне, — пообещал Рахмани. — Если откажете мне в помощи, я все равно заберу ваших собак, а в Брезе пущу слух, что вы мне их подарили добровольно. Завтра сюда явятся солдаты ярла. Вот моя плата, тысяча далеров.
Он швырнул к их ногам мешок. За тысячу далеров можно было купить стадо оленей. Мужчины переглянулись.
— Мы отвезем тебя, — кивнул старик. — Но что, если нас задержат гвардейцы? Брат Саади, мы не сможем их…
— Я смогу, — перебил Рахмани, и от тона его голоса венги вздрогнули. — Только дайте мне мяса, и я все смогу.

11
НЮХАЧ

Нюхач был совсем такой, какими я их привыкла видеть в детстве. Грушевидное, колышащееся тело, почти бесформенное, как будто внутри не было костей. Короткие слабые ножки и крепкие руки, похожие на клешни. Хинцы содержали своих нюхачей в довольстве и сытости; я приподняла попону и обнаружила чисто вымытую желтую кожу в пупырышках. Насколько мне известно, здоровый нюхач должен быть именно желтого цвета и обязательно в пупырышках, словно молодой замерзший кабачок. Они, кстати, быстро замерзают, поскольку на их экваториальных островах всегда стоит палящий зной.
— Не бойся, я буду защищать тебя, — я обратилась к нюхачу на языке Поднебесной. К моему изумлению и радости, нюхач ответил.
— Ты всех убила, Женщина-гроза?
— Я не хотела их убивать.
— Я знаю, — безгубый рот нюхача пережевывал гуаву, затем стремительно высунулся длинный багровый язык и слизнул муху с ободка корзины. — Их послал наставник Жао, великий гончар из монастыря Шао.
— Почему ты это мне говоришь?
— Ты все равно об этом спросишь.
— Откуда они узнали про Камень?
— Предсказатель. Он указал гончарам, где ждать тебя.
— Кому они должны были его передать?
— На той стороне Янтарного канала нас ждет посланник императора.
— А зачем императору Камень? — я затаила дыхание.
— Чтобы найти выход на четвертую твердь, — просто ответил нюхач, как будто речь шла не о величайшей тайне, а о покупке дров.
Он лежал на дне корзины, завернутый в теплые тряпки, непрерывно таскал в рот кусочки фруктов, лакомился мухами и часто моргал, уставясь на небо бусинками глаз. Плоская голова почти без шеи, невыразительная, лишенная мимики мордочка с морщинистой, как у мумии, пергаментной кожей, но симпатичные глазки, укутанные густыми ресницами. Густые клейкие ресницы защищают от ночных насекомых, которые не могут пробить своими хоботками плотную кожу и бросаются на нежные веки. Нюхачам остается только слизывать вредных кровососов с ресниц, на то им и языки, как у хамелеонов. Но самое забавное и непонятное — это их носы и их чудовищное обоняние. Благодаря обонянию подслеповатые, неловкие, медлительные мешки с жиром ухитряются находить друг друга и пищу во влажных, вечно сумрачных зарослях. Учитывая, что днем нюхачи любят поспать, утолять свое обжорство ночью им вдвойне тяжело.
Нос нюхача ни на мгновение не замирал. Он походил на сплющенный, изъеденный древоточцем баклажан, постоянно шевелился, втягивая и выпуская воздух из сотен крохотных пор. Его широкие ноздри покрывали многослойные мембраны, похожие на грязную марлю.
— Что мне сделать с тобой, нюхач?
— Зови меня Кеа.
— О духи! Ты — женщина?
— Еще нет…
Мне показалось, что желтый пупырчатый мешок смутился.
Ну, конечно же! Как я могла забыть… Самые лучшие нюхачи получаются из девственных самок, за которыми гоняются охотники и перекупщики; у нетронутых самок идеальный нюх, вся сложность в том, чтобы оторвать их от деревьев вовремя. Не слишком поздно и не слишком рано.
— Теперь ты убьешь меня? — спросила Кеа. Голос нюхача похож на гул из ржавого водостока. — Или продашь на рынке?
— А что, если я найду тебе мужа? 
Кеа прекратила жевать.
— Тогда я потеряю обоняние.
— Я знаю, — кивнула я. — Но ты же хочешь найти пару и родить малюток?
Тяжело понять, что думает нюхач. Тем более — что думает пленный нюхач, который с ранней юности служил монахам Поднебесной. Нюхачи вообще страшно загадочные существа. Торгутский лама Урлук рассказывал мне, что долгое время обитателей островов вообще считали безмозглыми, вроде ленивцев или ящериц, потому что они никак свой разум не проявляли. Но разума у них оказалось достаточно, чтобы создать собственную религию, и люди в их религии занимают не последнее место. Нюхачи позволяют себя использовать и увозить далеко от дома, потому что так велит их странная вера.
Не такая уж странная, если задуматься, а весьма прозорливая. Дело в том, что на Плавучих островах не так много места, а самка нюхача рожает дюжину малюток. Часто они гибнут, просто более сильные перегрызают нити, на которых подвешены коконы более слабых собратьев. Те падают и внизу, в болотах, становятся легкой добычей змей. А в условиях плена все двенадцать закукленных детенышей заранее расписаны между теми богатыми владельцами, кто кормил мамашу, никто из пухлых малюток не погибнет от бескормицы. Кстати, отличный нюх только у девственниц и у кастратов, за них тайные службы платят в десять раз больше, чем за обычного взрослого нюхача. Обычный нюхач находит человека за сотню гязов, а верно обученная девственница — за несколько тысяч, ей даже реки и моря не помеха…
Нелепая религия желтокожих мешков велит им слушаться тех, кто берет их в свои дома и заботится об их потомстве. Как выясняется, они неплохо плодятся. На Хибре им запрещено спариваться, но на холодной Зеленой улыбке им комфортно. Очень скоро людям придется потесниться, так предсказал хитрый лама Урлук. Такая уж вера у нюхачей, тихая и незаметная. Они не торопятся. Пока что их очень мало, но еще несколько столетий — и бородавчатые мешки размножатся настолько, что их уютные корзины появятся даже в домах бедняков. Нюхачи чуют воров, чуют хищников в ночи, ловят преступников, знают, где скрывается дичь. Легко определяют качество пищи, чувствуют яд в воде, и даже… даже способны сказать, девственница ли невеста. Как обойтись людям без таких помощников?
Незаменимые всегда диктуют свою волю.
— Я хочу родить малюток, — Кеа сглотнула и пошевелила мокрыми пальцами, перепачканными соком. Ее пергаментное сморщенное личико походило на грубый оттиск, продавленный тавром на прыщавой кожице. — Я хочу малюток, но это невозможно. Мы на Хибре, Женщина-гроза, не забывай. Я выросла на Хибре. Тебе не продадут здесь мужчину для меня, разве что за океаном. Разве тебе не известно, что на Хибре спаривание моей расы по законам любой из стран пророка карается смертью? Если только ты переплывешь океан. Говорят, на западном полушарии есть страны, где правит иная вера…
— А я здесь и не буду искать. Я отвезу тебя домой, на Великую степь.
Кеа противно заквакала, пуская пузыри. Наверное, это означало смех.
— Домой?! Если я сама не помню, где мой дом, откуда тебе знать?
— Я была там.
— Ты?! Ты была на Плавучих островах?! Учитывая, что ты можешь легко меня убить, мне не хотелось бы уличать тебя во лжи, но…
— Ты хочешь сказать, что пигмеи не пускают высоких людей на Плавучие острова? Но это сказки, Кеа. Так говорили тебе монахи, чтобы ты не верила в то, что на родину можно вернуться. Так врут всем нюхачам.
— Женщина-гроза, ты говоришь страшные вещи…
— Я никогда не говорю о том, чего не видела собственными глазами.
Кеа задумалась. Очень надолго. Нюхачи вообще неторопливые создания, а если их сбить с толку — способны погрузиться в себя на дюжину мер песка. Пока она взвешивала мои предложения, я оглядела недавнее поле боя. Вокруг трупов номадов уже кружили мухи, старичок-предсказатель умиротворенно лежал на боку, будто уснул. Тонг-Тонг выглядел неплохо, несмотря на окровавленные бинты вокруг торса. Сидел под камнем, ковырялся банником в стволе мушкета, под рукой два заряженных арбалета, один глаз косит на меня. Три коня целы, хотя мой любимый скакун ранен, колючки из лапы номада до сих пор торчали у него из спины, причиняя боль. Над черными остовами поющих рощ кружили осиротевшие птицы. Мне показалось, что эдельвейсы тоже оплакивали своих погибших собратьев. Ветер дышал мертвечиной и близким дождем. Дождь бы всем нам не помешал…
— Кеа, ты ведь чуешь мой запах и знаешь, откуда я родом.
— Я чую, что ты родом с Великой степи. Но ближайший Янтарный канал далеко, в Джелильбаде. Если ты хочешь сбежать с Камнем пути на Великую степь, тебе стоит поискать другой канал. В Джелильбаде тебя схватят. Там караулят четверо гончаров с номадами, и с ними моя сестра.
— Вот как? Твоя сестра, еще один нюхач? — Меня передернуло при мысли, что было бы, направься я прямо в лапы врагу. Магия в канале не действует, металл приходится с себя снимать, да еще гнусные янычары султана со своими бешеными аспидами… Возможно, нам удалось бы прорваться, но кто встретил бы нас с той стороны?..
— Ты не найдешь мне мужа, Женщина-гроза.
— А если найду?
— А что ты хочешь взамен?
— Верность.
— Я не понимаю этого слова, — хихикнула Кеа. — Какой верности ты требуешь от той, кого можешь задушить в любую минуту? Какой чести ты требуешь от рабыни?
— Слушай внимательно. В сотне гязов отсюда есть запечатанный Янтарный канал, — отважилась я. — С той стороны — Великая степь. Если ты не врешь, и кроме вашей компании никто нам не помешает, мы успеем скрыться. Но с той стороны — джунгли. До того места, куда мне надо попасть, — еще два восхода пешком, поскольку лошади не пройдут канал. За два восхода Камень пути почти наверняка погибнет…
— Но есть иная дорога, я верно угадала? — проквакала Кеа. — Дорога, по которой небезопасно идти без нюхача, так?
— Так, — согласилась я. — Это дорога вдоль Леопардовой реки… А ты умнее, чем выглядишь. Я не хочу рассказывать заранее, но коротким путем я идти не собиралась. Если ты будешь предупреждать нас об опасностях, есть смысл рискнуть. Ты можешь продать меня так же, как я тебя. Решай. Если откажешься, убивать я тебя не буду, просто брошу здесь, на солнце, среди мертвецов. Если продашь меня там, зарежу сразу. Если не подведешь, доставлю тебя на Плавучие острова.
— Как замечательно, что тайный, никому не известный Янтарный канал открывается всего в двух восходах пути от места, куда тебе надо попасть, — как бы невзначай, про себя, отметила Кеа. — Насколько мне известно, мощеная дорога есть только в верхнем течении Леопардовой реки, до пересечения с Шелковым путем, а ниже начинаются те самые джунгли и владения семей раджпура. Однако все мощеные дороги на Срединном материке, как, впрочем, и вообще все дороги, патрулируют димахосы и гоплиты Леонида. У тебя есть причины и их опасаться, Женщина-гроза?
Нюхач начал меня пугать. Нюхач, который никогда после рождения не был на родной планете. Я подумала, что еще парочка таких догадок, и я начну бояться этого рыхлого куска теста, способного, кажется, не только висеть на ветке и бесконечно таскать в пасть жратву. Я начала потихоньку догадываться, за что платят такие огромные деньги шейхи, короли и прочие властители всех трех твердей. Они получали не только нос, способный издалека обнаружить любого неприятеля. Они получали живую библиотеку…
— Кеа, этот канал пробили специально для меня. Кеа отнеслась к последнему заявлению с должным уважением. Она даже на некоторое время перестала жевать и сопеть.
— Я не стану спрашивать Женщину-грозу, кто на Хибре умеет пробивать Янтарные каналы, все равно ты мне не ответишь… Но перед тем, как согласиться на твои условия, позволь мне понюхать и… взглянуть на Камень.
— Зачем? — Просьба мне показалась обычным любопытством, но я не стала возражать. Редкий смертный держал в руках подарок уршада. А нам с Кеа ведь предстояло полюбить друг друга. Я открыла сундучок и поднесла его к носу нюхача.
Кеа смотрела на переливы хрустальных граней так долго, будто впала в транс.
— Я должна его запомнить, — тихо пробурчала она. — Если что-то случится… на всякий случай, понимаешь? Если его похитят у тебя, я снова смогу его найти. Женщина-гроза, я спрошу кое-что, это важно. Тот человек, или те люди, которым ты несешь Камень… зачем он им?
Забавно все повернулось. Забавно и немного страшно. Уродка из корзины задала мне тот же вопрос, который я совсем недавно задавала ей.
— Чтобы попасть на четвертую твердь, — сказала я.
— А зачем вам туда? — Кеа и не думала смеяться.
— Чтобы вернуться и научить людей жить в мире. Матери волчицы уверены, что на четвертой тверди сосредоточена вся мудрость и вся благость вселенной, которой не досталось нам.
— Тогда я спокойна, — Кеа прикрыла свои прекрасные девичьи глазки. — В конце концов, какая разница, кто первый попадет в рай, верно, Женщина-гроза?
— Зато я не спокойна, — до бестолковой Марты Ивачич вдруг начинает кое-что доходить. Как будто на колени падает давно потерявшийся, остро недостающий лист из рукописи. Я вспоминаю слова Рахмани, которые он сказал мне на Плавучем острове. Тогда я не придала его словам значения, поскольку мои мысли и мое тело были заняты совсем иными откровениями. — Я не спокойна, Кеа. Откуда мне знать, что ты пустишь меня в рай, если попадешь туда до меня?

12
БРАТ-ОГОНЬ

Хозяин постоялого двора, рыжий, заспанный и толстый, как пивная бочка, не проявил ни малейшего удивления, когда из-под вороха старых тряпок, набросанных на дно саней, вылез смуглый худой мужчина с закрытым лицом, в унтах и оленьем полушубке, вдобавок с кожаным рюкзаком и двумя мушкетами в чехлах. Седеющие жесткие кудри гостя были убраны под шерстяную шапочку, нижняя половина лица закутана в шарф. Мужчина передвигался не так, как горожане, и совсем не так, как коренные жители Тьмы, венги. Он словно переливал себя при каждом шаге, не оставаясь ни в одной точке больше песчинки времени.
Хозяин заведения многое повидал и привык не показывать своих чувств. Два коротконогих венга, доставившие беглого на внутренний двор, затравленно оглядывались. В том, что они привезли беглого, рыжий толстяк не сомневался. Где-то он его уже встречал, но в иной одежде и с открытым лицом.
— Мне нужен Снорри, — поклонившись, веско произнес Рахмани. На открытой ладони он протянул хозяину кошель с серебром. — А еще мне нужно, чтобы этих людей проводили обратно в город, и чтобы с ними ничего не случилось.
Сгенхьолд взвесил кошель, кивнул кому-то в приоткрытую дверь и тяжело вздохнул.
— Нет здесь никакого Снорри, — отведя глаза, процедил он. — Твоя же физиономия мне знакома. Если явился вынюхивать, лучше проваливай. Здесь не найдется ничего увлекательного для твоего длинного носа.
— Мне нужен Снорри Два Мизинца. Если его нет среди картежников, пошли за ним.
— Не знаю такого. И в карты тут никто не играет, слышишь, ты, ищейка?
Позади Рахмани материализовались два здоровенных лба, оба в кожаных фартуках, с разделочными ножами. Маленькие венги попятились к воротам, уже оставив надежду забрать своих собак и сани, но путь им преградили еще двое мужчин, самой разбойничьей наружности. Ловцы потянулись за оружием, но один из подручных Сгенхьолда уже выхватил пистолеты. Прыщавый детина ухмылялся беззубым ртом и отворачивал лицо, потому что страшно косил.
— Как обидно, что ты не узнал меня, — сокрушенно вздохнул Рахмани. — Ну, ничего, я напомню.
Толстяк все еще держал серебро на ладони. Его сальные глазки метались, как лягушачьи головастики в пруду. Ловец Тьмы скользнул влево, рюкзак полетел в лицо одному из мясников, чехол с мушкетами — в лицо второму.
Косоглазый громила, прикрывавший ворота, поднял свою богато инкрустированную, наверняка, краденую пушку и выстрелил туда, где только что находился чужак. Над задним двором заклубилось облако порохового дыма, загоготали гуси, вскрикнули женщины в доме.
Рахмани оставался на месте, и в то же время его изменчивый контур возник сразу в трех полутемных углах двора. У рыжего хозяина затряслись щеки. Он лихорадочно вспоминал молитвы, чувствуя, что влип в историю, но не мог даже пошевелить языком. Венги тоже затихли.
Пуля разнесла в щепки доску из деревянной стены сарая. Из пролома выскочили перепуганные утки и принялись неуклюже летать по двору. Пуля из второго пистоля угодила в ногу одного из вызванных на помощь мясников. Тот выронил нож и закрутился волчком, пытаясь зажать фонтанирующую дыру в бедре. От грохота в узком каменном пространстве у всех присутствующих заложило уши.
Стрелок так и не понял, куда девалась мишень. Песчинкой позже горячая ладонь, раскаленная, как тавро для клеймения скота, ударила его в грудь. Из легких разбойника вытек весь воздух, его пронесло несколько локтей по утоптанному снегу и швырнуло спиной на окованные бронзой ворота. Никто из присутствующих не заметил, как Рахмани ударил. Он и не бил, не прикасался.
Ловец снова растекся у перекошенной дверцы свинарника, чтобы возникнуть десятью локтями левее, за колодой для рубки мяса. Там, где он только что стоял, в дерево воткнулась заточенная секира.
— Аааа! — истошно завопил кто-то серый, волосатый, кидаясь на Саади сбоку с двумя широкими ножами. Ножи впустую вспарывали воздух, пока их обладателя что-то не схватило за шею колючим раскаленным обручем и не ударило затылком о камень.
Рахмани, понурясь, разглядывал ладони. Оранжевые сполохи срывались с кончиков пальцев, закручивались нервными цветами, растекались иглами дикобраза. Губы ловца шептали формулу брата-огня…
— Стойте! — воскликнул Сгенхьолд, словно проснувшись. — Парни, прекратите! Я узнал его…
Однако драка уже перешла в неуправляемую стадию. Второй мясник, точно раззадоренный ранением товарища, вскинул над головой свой рабочий инструмент и ринулся в бой. Хозяин постоялого двора своими глазами увидел и потом неоднократно пересказывал шепотом своим дружкам, как прямо посреди толстого кожаного фартука на груди парня возникло черное пятно в форме ладони.
Рахмани даже не прикоснулся к нападавшему, он отступил к забору, выставив впереди себя руки. Завоняло паленым мясом. Схватившись за место ожога, мясник упал на спину и тонко завыл. Он пытался оторвать фартук и нательную рубаху от груди, но безуспешно. Кожа и лен приварились к телу.
Рахмани развернулся к четвертому разбойнику, который несся на него, раскручивая над головой цепь со стальным ежом на конце. Однако ловцу не пришлось использовать силу огня. Племянник Ларси щелкнул кнутом, кожаный кнут обмотался вокруг цепи, и бандит рухнул, по инерции прикатившись под ноги Саади. Он упал навзничь и с ужасом следил за молниями, скачущими между ладонями чужака.
Рахмани несильно толкнул воздух растопыренной пятерней. У лежащего рыжего вора вспыхнули волосы, сгорели ресницы и брови, но глаза остались целы. Рыжий жалобно стонал и ползал среди грязного снега и куриного помета, натыкаясь головой на забор и корыта для свиней. Рахмани знал, что зрение вернется к парню спустя час или даже раньше.
Хотя следовало его уничтожить. Стереть с земли змеиное племя. Предать огню вредоносных тварей…
Саади скрипнул зубами, перешагнул через мясника с полуоторванной ногой, через ослепшего рыжего молодчика и двинулся к хозяину постоялого двора. Тот трясся, как припадочный, с его жирных щек струями тек пот. Тем временем очухался первый стрелок с пистолями. Он полез за голенище, ловко достал еще один изящный дамский пистоль, совмещенный с кинжалом, и навел на Саади. Однако выстрелить не успел.
С ладони ловца сорвался язык жидкого огня, тонкое рыжее жало.
Песчинку спустя бандит выронил пистоль в снег, схватился обеими руками за глаз и завертелся волчком. Рахмани покачал головой, уже предвкушая, как вечером будут болеть руки. Брат-огонь не покидает тело по первой просьбе. Чем чаще ты его используешь против врагов, тем основательнее он поселяется в твоих руках, тем сложнее его потом изгнать из тела…
Но самое трудное — никого не убить, из тех мерзавцев, что недостойны жизни. Одно убийство, только одно — и брат-огонь навсегда поселится у тебя в руках и в сердце. Он будет питаться тобой, выжигать тебя ночами и требовать новых смертей…
Рахмани поймал ладонь толстяка в захват, легко опрокинул его на колени и ткнул указательным пальцем в точку на горле.
— Прости… я узнал тебя… — прохрипел Сгенхьолд, выплевывая на снег завтрак. — Я пошлю за Снорри, не убивай меня…
— Если ты меня вспомнил, то должен знать, что я никого не убиваю.
Венги укатили, что было силы погоняя собак. Рыжий детина, поскуливая, тер снегом ослепшие глаза. Из задней двери кухни выскочили растрепанные женщины с полотенцами, бросились перевязывать раненого мясника. Рахмани выдернул из забора секиру с зазубренным лезвием, взвесил на руке и вернулся к трясущемуся хозяину.
— Нет, пожалуйста, не калечь меня, без руки я не смогу работать, моя семья пойдет по миру… — прохрипел тот. — Я отдам тебе деньги, у меня есть тысяча… Хочешь две тысячи, я тебе достану?
— Положи руку на колоду, — холодно приказал Саади.
— Пожалуйста, брат ловец, не надо…
Саади приподнял Сгенхьолда за волосы и подтащил к рабочему месту рубщика. Служанки застыли с перекошенными лицами, даже мясник с перебитой ногой прекратил орать. Через щель в воротах боязливо заглядывали мальчишки-разносчики. Рахмани показал им лицо снежного дэва, слуг моментально сдуло. Под ногами, роняя перья, метались ошалевшие куры и утки.
— Я отдам тебе все… Отпусти меня.
— Кто приказал тебе меня убить? — Рахмани цепко ухватил толстяка за мизинец, распластал его руку по влажному, иссеченному топорами, пропахшему жиром дереву. — Я буду отрубать тебе по одному пальцу, пока ты не расскажешь мне все. Если тебе хватит упорства, я отрублю всю кисть.
— О господи, нет!.. — Толстяк извивался жирной улиткой, едва не выворачивая себе руку в плечевом суставе. Рахмани поморщился, уловив резкий запах мочи.
У кирпичного крыльца свинарника очнулся бородатый оборванец, тот, что напал на ловца с двумя разделочными ножами. Сейчас он растерял всю свою смелость, корчился в спазмах, выплевывая остатки вонючего ужина, смешанного с перебродившей брагой.
— Кто приказал тебе? — исцарапанное грязное лезвие зависло над прижатыми к колоде пальцами.
— Монахи…
— Монахи? Какие монахи?
— Серые капюшоны… они не представились. Они показали печать Доминиканского ордена…
— Говори дальше!
— Я больше ничего не знаю… Они пришли сегодня утром, и с ними солдаты. Они точно монахи, не местные, между собой говорят на латинском… С ними был начальник стражи…
— И ты пообещал, что прикончишь меня? — рыкнул Рахмани. Хозяин постоялого двора заплакал.
— Начальник стражи принес бумагу от ярла. Там было сказано — связать тебя и доставить к начальнику стражи… Я ничего не мог поделать. Кто-то донес, что у меня иногда ночуют лихие ребята. Они обещали, что вечером я буду на дыбе, а мой дом разберут по камню… Они велели только связать тебя…
Рахмани рыскал глазами по сторонам. В случае внезапного нападения он мог завернуться в плащ и бежать через крышу, но в его планы не входило убегать. В его планы входило как раз обратное.
— Можно подумать, что ты не платил начальнику городской стражи?
— Всегда платил, в том-то и дело!.. — Сгенхьолд поперхнулся, словно проговорился, где прячет золото. — Я всегда соблюдал закон, но они никого не слушают… У них печать ордена Священной империи, такая же, как на ратуше…
— Они твердо знали, что я приду?
— Нет. Кажется, нет… Они спорили со стражниками. Монахи требовали расставить везде людей вокруг Брезе… — Толстяк охнул от боли, когда Рахмани вывернул ему палец. — Они еще здесь, по соседству… Ты можешь найти их у Густава, или в казармах…
— Их нет ни у Густава, ни в казармах, — произнес сверху тихий, обволакивающий голос. — А ты забавно дерешься, ловец Саади.
На козырьке крыши, на корточках расслабленно сидел сухопарый мужчина неопределенного возраста в длинном пальто и теплых перчатках. Расположился он таким образом, что солнце било смотрящим снизу в глаза.
— Снорри Два Мизинца, рад тебя встретить, — поклонился Рахмани.
Снорри легко спрыгнул вниз и приземлился так удачно, что даже не потревожил бродившую по двору домашнюю птицу. На мгновение хозяину двора почудилось, что у спрыгнувшего парня очень длинные ноги. Слишком длинные ноги для человека. На раненых Снорри даже не взглянул.
— Пойдем, — сказал Вор из Брезе. — Я угощу тебя медвежатиной. Ты хочешь есть?
— Просто умираю с голоду, — признался Рахмани.

13
ПЕРВЫЙ ПЛЕН

Первого живого нюхача я увидела на руках у высокого ламы Урлука, когда в становище ворвался бородавчатый уршад…
— Ты не рабыня, ты можешь уйти в любой момент, — повторял мне высокий лама Урлук. — Ты можешь уйти из становища, мы дадим тебе еду, но горный хребет тебе не пересечь.
Я рыдала, словно все соленые ледники собрались извергнуться через мои несчастные глаза. Меня бросили! Мать волчица засунула меня в мешок и, связанную, зашвырнула на горячую спину летучей гусеницы, а проклятая тварь с места взвилась в воздух, отрезав мне путь к бегству…
В первые дни я не понимала ни слова из того, что шепелявили мне в лицо косматые старикашки в желтых шапках. Спустя полгода я уже сносно объяснялась на языке торгутов, а спустя еще год, когда я училась при дацане Усхэ-Батора, мы вместе посмеялись с высоким ламой над испуганной маленькой волчицей.
— Матери волчицы нечасто присылают к нам девочек, — объяснил мне лама. — Они находят важным, чтобы ребенок изучал тексты Ганджура вдалеке от дома, тогда у него не возникает желания спрятаться под крыло матери. Твой ум должен стать свободен от слез и привязанностей, тогда ты начнешь постигать и слышать. 
Я снова не поняла ни слова, но искрящиеся снега на вершинах хребта убеждали надежнее любых слов.
Я уяснила, что домой, к маме, к ледяным струям Леопардовой реки мне не вернуться, потому что Красные волчицы продали меня этим страшным кочевникам.
Но я ошиблась, и ошибалась после этого в людях еще множество раз.
— Я умру в снегу, если пойду одна, — сказала я. — Но если вы меня не отпустите, я украду одну из ваших летучих гусениц и сбегу! Я и дома могла всему выучиться, — гордо заявила я. — Я умею приманивать птиц, не боюсь пум и скорпионов. Еще я умею заговаривать болезни носа и живота, умею бегать под водой и резать руку без крови…
Летучие гусеницы отдыхали в высокой траве, смешно задирая в небо надутые зады, укрытые лоснящимися кожаными седлами. К тонким передним лапкам каждой из гусениц был привязан камень, мешающий ей взлететь. Тысячные стада тягловых насекомых мирно паслись в степи, наслаждаясь сухими травами перед периодом дождей.
— Тебе не надо воровать гусеницу, ты и так ее получишь… Ты только помоги нам разобраться с птицами! — желтые шапки кивнули и заулыбались. Потом они позвали женщину, понимавшую язык народа раджпура, и женщина принесла две клетки с дикими птицами, покрытые тканью. Это была шаманка-птицелов, одна из лучших в своем деле. Спустя два года я целовала край ее одежды, чтобы получить право ночевать в одной юрте и дальше впитывать таинства, но в те первые дни я вела себя, как дерзкая и глупая обезьяна.
— Тебя научили приманивать птиц? — спросила шаманка, ее зубы были длинными и коричневыми, а из кривящегося рта на меня дохнуло тухлым мясом. — Сейчас я их выпущу. Ту, которая сейчас запоет, как вскрывшийся ото льда ручеек, ты вернешь обратно. Ту, которая стучит, как бубенчик, ты пошлешь в Батор, к моему младшему брату. Ты велишь передать ему, чтобы он пригнал самую выносливую из своих гусениц для девочки-волчицы, которая закончила обучение и стремится домой. Тех из птиц, кто умеет ночевать под снегом, ты пошлешь на перевал. Они будут твоими глазами и ушами, они разведают дорогу для твоей гусеницы, чтобы вас не сожрали волки и не погубили вьюги. Остальных птиц ты умертвишь в полете, до того, как они найдут себе ветки.
И, не слушая возражений, шаманка распахнула дверцы клеток. Букет из пестрых перьев взметнулся в зенит и рассыпался голосящим фонтаном. Я уставилась на свои грязные ноги, соленые капли падали из моих глаз, и были они так тяжелы, что мешали поднять лицо.
Старикашка в желтой шапке погладил меня по затылку. От стыда я заплакала еще громче.
— Высокий лама Урлук рад, что Дочь волчица останется с нами, — пояснила сморщенная колдунья. — Он печалится вместе с тобой, поскольку ваше будущее расставание наступит так скоро…
— Скоро?! А как скоро? Когда вы отпустите меня домой?
— Как только ты освоишь путь, научишься ходить по воде, откладывать собственную смерть, научишься растапливать своим телом лед и принимать любые обличия.
— Эээ… это все?
— Не совсем. Еще предстоит научиться оживлять умерших, согревать своим внутренним огнем замерзших, слышать мысли любого существа во вселенной и обретать невидимость…
— А зачем мне все это?
— Чтобы вернуться домой просветленной.
— А если я не желаю возвращаться просветленной?
— Тогда не сбудутся надежды твоих Матерей волчиц.
— Какие еще надежды?
— На твое будущее шесть раз гадали. Гадали на полет орла, на рыжих гусениц, на сердце буйвола, на краски восхода, на младенца и на твою кровь… Все гадания указывают на то, что ты будешь возвращаться домой, но никогда не вернешься целиком. Ты будешь тосковать, но никогда не прольешь слез. Ты будешь лелеять свою любовь, но сама убьешь ее. Ты будешь сторониться света, но свет найдет тебя повсюду…
Я убью свою любовь? Страшно…
— Гадание на младенце самое точное, так считают шаманки, — старый Урлук улыбался, и было непонятно, смеется он над шаманками или действительно верит в их природное колдовство. — Если ты будешь прилежной, ты научишься слушать будущее. Сегодня во сне я видел… я видел, как ты играла на хуре…
— Но я не умею играть!..
— Тихо, не перебивай, — приструнила меня старуха. — Лама видел тебя взрослой. Ты играла на хуре на невольничьем рынке, и волшебный хур запел, когда пришла пора покупать раба. Ты купила паука и выпустила на свободу. Зачем — лама не видит. Кажется, паучок должен подставить спину твоему любимому мужчине…
Теплая ладонь высокого ламы Урлука шутливо дала подзатыльник.
— Упрямые звезды порой ошибаются, девочка. Шаманки нашептывают тебе, что ты своими руками убьешь любимого одноухого мужчину, но ты им не верь…
Их туманные намеки были слишком заумны для меня. Спустя годы, вернувшись в жаркие джунгли Леопардовой реки, я вспомнила пророчества и снова расплакалась, к ужасу соседских черноглазых детей. Я вспомнила, как не хотела покидать уютный, понятный и такой увлекательный мир кочевий…
…Торгуты никогда не задерживались подолгу в одном месте, они непрерывно кочевали и непрерывно страдали от конфликтов с более могущественными соседями. Раскачиваясь на мохнатой спине летучей гусеницы, я выслушала сотни пронзительных песен. О том, как пятьдесят тысяч белых юрт поднялись в один день по взмаху сверкающего сэлэма хана Аймака, как они покинули соленое озеро Каспий и три долгих года шли через степи и тайгу к зовущим пикам Сихотэ. Как джунгарские племена несправедливо теснили народ торгутов, о битве на берегу Великого пресного озера, где враги были разбиты с помощью шаманских хитростей. О том, как гордая дочь хана Аймака отказалась выйти замуж за одного из сыновей Искандера Двурогого, и народ торгутов был изгнан дальше на восток. О том, как в дербете ее внука, храброго хана Уйчи, родился мудрый ребенок и стал первым ламой, которому поклонились все, даже язычники династии Хин на юге и дикие склавены на севере. О том, как мальчик, названный Уйчи Первый, в возрасте пяти лет впервые погрузился в сон Лотоса, а когда ему было семь, за его речами исписали уже сотни глиняных табличек. О том, как мудрый далай-лама Уйчи впервые сообщил собратьям в арвате бара-бурул о Просветленном из далекой страны Вед, о Красных волчицах раджпура, умеющих заговаривать уршадов, о народе инка, живущем по другую сторону тверди…
Высокий боболама Уйчи впервые поведал после своих снов о колесе жизни, о единстве всех богов, о четырех углах сущего и о существовании Шамбалы на четвертой тверди…
— А где она, четвертая твердь? — спрашивала я у желтых шапок, так я называла монахов в дацане. Я училась царапать стилом глиняные таблички. Другим детям казалось сложным выцарапывать значки сразу на трех языках — на официальном языке наместника Александрии, на языке императора Чи и родном диалекте торгутов. Но дочери Красных волчиц трудным казалось совсем иное. Например, часами сидеть неподвижно в ряду бритых голов, заставляя себя созерцать кончик собственного носа.
— Четвертая твердь везде, — отвечали наставницы. — Она окружает нас так же, как твердь Зеленая улыбка и ненавистный Хибр. Но на четвертую твердь не прорастают Янтарные каналы…
— Зачем тогда о ней говорить?
— Затем, что только в Шамбале нас ожидает блаженство. Но кроме нескольких просветленных лам, никто не сумел еще добраться до четвертой тверди.
После нескольких месяцев у скучных монахов, которые относились ко мне, как к редкой диковине, и сто раз просили сунуть руку в пчелиное гнездо, каждый раз не веря, что меня не укусят, меня забрали в юрту к шаманке. Там во мне проснулся жгучий интерес, потому что морщинистые женщины с отвисшими грудями и сальными волосами умели делать такое, на что не замахивались Красные волчицы. Шаманки танцевали вокруг задохнувшегося на закате младенца, и на рассвете он возвращался к жизни. Я кружилась и тряслась вместе с ними, а потом меня выворачивало наизнанку, как перчатку, во рту скапливалась кровь, но меня хвалили и поили кумысом. Шаманки приманивали духов, и я повторяла слова вслед за ними, и слова эти были понятнее туманных рассуждений о махаяне и ваджраяне…
Поэтому до сих пор в моей речи так много торгутских песен и заклятий, их невозможно перевести на язык Александрии и даже на родной язык раджпура. Иногда духи молчали, а иногда откликались, и тогда старухи просили совета у ушедших. Мне тоже велено было просить помощи, я старательно все исполняла и курила длинную тонкую трубочку. Дважды у меня полностью отшибало память, но я поднималась и шла, ночью, босиком, по тайге, а старухи и девочки крались за мной, пока я не падала и не начинала рыть землю. Тогда все бросались рыть землю рядом со мной и оба раза кое-что находили.
Сначала обнаружили горный источник, засыпанный камнями. Его освободили от земли и камней, и вместо подземного ручья забил ключ. Кто-то мне рассказал, что спустя десять лет на этом месте выстроили маленькую крепость, там началась торговля, и даже поселился сатрап ближайшей Александрии. В другой раз под землей, там, где духи велели мне копать, обнаружилась серая каменная стена, уходящая в глубину, вся пронизанная прозрачными каплями, похожими на слезы. За один такой камень на ювелирном рынке Александрии можно было выручить до тысячи драхм…
Но я не возгордилась, хотя наставницы гордились мной. Я не могла возгордиться, поскольку каждый день, прожитый в седле летучей гусеницы, открывал новые горизонты и новые волшебства. Никто меня не удерживал насильно, но с каждым циклом Смеющейся луны мне все реже вспоминались хижины на сваях, брачные вопли ленивцев и добыча паука-птицелова, которую следовало у него отбирать по утрам…
Мир был чудесен и полон тайн.
Мне довелось принять участие в учебных боях лучших нукеров Орды. Дело происходило в песках Карокорума, юнцам завязывали глаза и заставляли драться затупленными мечами и пиками на слух. Темник Серебряного тумена почтительно бросил шапку к ногам ламы Урлука, когда тот привел меня и еще двоих мальчиков. К тому времени я уже умела пробегать по водяной струе, летящей из бамбукового желоба, правда, недалеко и недолго. Я умела уже прятаться за спиной противника и притворяться пыльным вихрем, заметающим глаза…
Однако, оценив ярость дерущихся нукеров, я предположила, что погибну в первые же мгновения боя и вряд ли подниму тяжелое оружие. Лама шепнул мне пару слов. Он напомнил мне, что лучший боец не нуждается в зрении и могучих мышцах. Я выбрала пику, вышла в центр утрамбованного круга, где дрались уже сорок поколений, и сорок поколений не росла трава. Гибкое древко пики пело мне песню о погибших мечтах и пронзенных насквозь желаниях.
Я пригвоздила к земле двоих, а третий, в бессильной злобе, кинул в меня ножнами и рассек мне бровь. Кажется, его сурово наказали.
Безусловно, я добилась бы гораздо большего, чем умею сейчас. Лама был уверен, что научит меня обороняться вообще без оружия в руках, с закрытыми глазами, как это умеет хитрец Рахмани. Но мне было отпущено слишком мало времени. Никто не мог предвидеть, как печально завершится первый цикл моего постижения пути…
Наступил день, когда лама Урлук показал мне Янтарный канал. Видимо, я ожидала чего-то грандиозного, вроде огнедышащей норы в земле или морского водоворота, потому что желтые шапки засмеялись, наблюдая мою разочарованную физиономию.
— А Мать Красная волчица говорила мне, что в древности женщины умели…
— Твои наставницы — мудрые женщины, — светло улыбнулся лама Урлук. — В древности человек умел многое, поскольку рождался, любил и умирал, как счастливый зверь. Человек проходил Янтарные каналы так же легко, как змея скользит в воде. Затем человек придумал жадность и зависть, придумал гордость и похоть. Чем больше человек изобретал слов, тем плотнее затыкал он этими словами дорогу к блаженству… Ты понимаешь, что я хочу сказать, Дочь волчица?
— Наверное, понимаю, — осторожно ответила я. — Мои Матери говорили, что мне предстоит искать четвертую твердь всю жизнь. Это значит, что я никогда не найду ее?
— Если ты приблизишься к ней хотя бы на шаг, ты уже не зря проживешь отмеренное, — мягко произнес лама.
— Но почему? — горько выдохнула я. — Почему другие будут просто веселиться, прыгать через костры на праздниках Гневливой луны, будут нянчить малюток, а я…
— Потому что ты помечена, — старый Урлук раскрыл пустую ладонь, и, не успела я моргнуть, как на ладони возник крохотный светлячок. Светлячок рос, шевелил лапками, а затем взвился во мраке и приклеился к звездному небу. Я могла поклясться, что крохотное насекомое только что превратилось в недостижимую звезду; несколько песчинок у звезды шевелились лучики-крылышки.
— Несложно родиться с внутренним светом, — сняв желтую шапку, старый Урлук вместе со мной разглядывал сияющий звездами небосклон. — Но кто-то, вспыхнув, гаснет, уткнувшись в холодную лужу. Кто-то взлетает, но не хочет дождаться ясной погоды. Он поджигает сухостой своим жаром и погибает вместе с мертвым лесом. А кому-то доведется освещать путь другим. Это самое трудное, особенно когда другие внизу даже не смотрят на тебя. Они веселятся на праздниках, нянчат малюток и считают, что свет — он всегда свет. Но света не будет, если кто-то не отважится взлететь в ясную погоду, взлететь до самого верха… Ты понимаешь, что я хочу сказать, маленькая волчица?
— Наверное, понимаю, — мне очень хотелось заплакать, но я сдержалась.
Спустя год я умела гораздо больше, чем тогда, когда Мать волчица забросила меня в мешке на спину летучей гусеницы. А еще спустя год, в ночь весеннего камлания, я встретила нюхача. Что-то случилось тогда, но никто не объяснил. Словно земля заходила ходуном, тысячи ног забегали, затопали по сырому, лежалому снегу, языки костров задрожали, как раздетые девственницы на помостах работорговцев. Тысячи белых юрт расположились кругом у отрогов Сихотэ, всем должно было хватать места и мяса. Ночью ревели привязанные к столбам медведи, гудела тайга от воплей, а ветра приносили дыхание далекого сиплого океана. Шаманы готовили бубны, зарывали столбы, развешивали обереги, и никто им не мешал, даже самые ревностные последователи чужих богов.. А ведь в становищах торгутов к тому времени, кроме желтых шапок, собиралось немало последователей «большой колесницы», а еще жили сотни беглых из северных провинций страны Хин, поклонявшихся драконам, и белолицые косматые склавены, падавшие ничком к столбам их божества Сварога…
Но высокий лама Урлук умел мирить иноверцев.
Я проснулась и побежала вместе со всеми, туда, где сотни факелов освещали недостроенное здание храма. Неровные камни лежали в основании, а в пустых проемах окон гомонила толпа. Потом толпа раздалась в стороны, как рассыпается стая карасей при приближении матерой щуки, и на неровных плитах, среди опрокинутых ведер со свежей замазкой я увидела женщину с порванным животом.
Сначала я предположила, что это роженица, но очень скоро стало ясно, что у рожениц живот не достигает таких размеров. Он буквально привалил хрупкую плачущую женщину к каменному полу, он шевелился и рвался сразу в нескольких местах, похожий на синий кошмарный пузырь. Платье женщины разорвалось уже давно, ее ноги тоже вздулись, став похожими на копченые окорока, голова запрокинулась в беззвучном крике.
— Уршад… уршад… — пугливо шептались вокруг, но никто не смел возвращаться во тьму.
— Где она? Где она? — выкрикивали другие голоса. Всадники с оружием и шаманы метались среди раздетых людей, заглядывали в лица, распихивали полусонных. Потом из мрака, под охраной восьми вооруженных воинов, выплыл лама Урлук, и на плече он держал желтое чудовище, похожее на раздувшуюся пупырчатую тыкву. Между коротких кривых ножек чудовище было обернуто тряпкой, зато передние конечности — мосластые, пронизанные сосудами, выглядели излишне сильными и крепко цеплялись за шею старика. Сначала я приняла чудовище за неизвестное мне магическое животное, но тут покрытый черными точечками мешок повернул лицо к толпе, и я ахнула. У зверя были невероятно красивые, осененные густыми ресницами девичьи глазки и невероятный, сплющенный, качающийся, как бурдюк с салом, нос.
— Нюхача спасает… Правильно, спасти нюхача… — пронеслось по рядам стриженых голов.
Нюхач распахнул широкую безгубую пасть и ловко закинул в нее половинку манго. Он непрерывно что-то жевал, срыгивал и бормотал на ухо ламе, а я глядела на чудо, не в силах отвести взгляда.
— Люди, не расходитесь! — прогремел голос нашего предводителя, и его приказ тут же повторили ближние темники. — Разбейтесь на свои арваты, пересчитайте родственников и скажите немедля, не пропал ли кто… Среди нас — бородавчатый уршад, он поразил нашу сестру. Двух последышей мы убили, но еще два прячутся где-то в стойбище. Берегите детей, детей посадите себе на спины!..
Старухи и девчонки принялись голосить, но в целом народ торгутов встретил беду сплоченно. Вокруг меня тоже столпилось около дюжины сверстников; так уж получалось, что возле меня всегда теснились обожатели и прилипалы. Все вопили одновременно. Одни вспоминали отрывки молитв и заговоров, другие выкрикивали имена родственников, третьи дрожащими голосами припоминали судьбу покинутого города Баян-Цэцэ, где сто восемьдесят лет назад уршады извели всех жителей. По слухам, из города Баян-Цэцэ выбрались четырнадцать жителей, они долго брели вдоль реки, голодали и теряли зубы, пока не вышли к людям. Но шаманы уже разнесли молву, и уцелевших несчастных встретили палками и камнями. Их гнали отовсюду, калечили, убивали и тут же сжигали, забрасывая горящей листвой. Никто не верил, что после нашествия уршадов оставшиеся в живых не заражены смертью.
Их убили всех, загнали в лощину и зарубили. Потому что последыша, поселившегося в человеке, мог определить только нюхач. Но у торгутов в те годы не было нюхача, это слишком дорогой сторож.
Той страшной ночью, разглядывая заживо разлагающуюся женщину, я узнала много нового, о чем обычно умалчивали в светлое время суток. Я узнала, что после исчезновения городка Баян-Цэцэ уршады преследовали становища торгутов еще девять раз, и девять раз шаманы отдавали приказ вырезать всех, кто касался больных. На юге, в густонаселенных землях империи Хин дела обстояли еще хуже, там гибли сотнями и не жалели нюхачей. Свежего, зарождающегося уршада могла учуять только девственница-нюхач, стоившая колоссальных денег. Но остановить сахарную голову нюхач не мог, в лучшем случае он предупреждал о нападении за несколько песчинок до собственной гибели. Остановить уршада могли лишь редкие Красные волчицы. Такие, как я.

14
ВОР ИЗ БРЕЗЕ

— Вначале я угощу тебя пивом, — заявил Снорри. Горькое пиво пенилось в запотевших кружках, над очагом мальчик поливал вином медвежий окорок, запекаемый с пряными травами, за дощатой перегородкой смачно шлепались о стол засаленные карты. Лампы в подвале светили тускло, но здесь не любили яркий свет. Также здесь не любили торопиться и не слишком жаловали тех, кто спешит. Поэтому Рахмани всем видом выражал благодушную расслабленность.
— Отменное пиво, — похвалил Саади и погладил по заду коренастую беззубую девицу, принесшую поднос. Та фыркнула и хлопнула ловца по руке. За соседним столиком в нише рассмеялись.
Так тоже полагалось поступить, теперь ритуал был полностью соблюден. Навязчивый гость пристает к служанке и получает от гордой девушки по рукам. Гость доволен пивом и обслуживанием. Мужчины чокнулись и отпили по глотку.
Глава городской гильдии воров, Снорри Два Мизинца меньше всего походил на преступника. Тем, кто впервые встречал этого лохматого человечка, с моноклем и внешностью почтенного профессора, и в голову бы не пришло, что на счету Два Мизинца самые дерзкие и отчаянные кражи в королевстве. Только кражи и мошенничества, никаких вооруженных грабежей и убийств. Честная работа.
Снорри обладал нечастым даром не оставлять после себя памяти. Он был… никакой. Бесцветные волосы, шапка с обвисшими полями, водянистые глазки, способные смотреть сразу в нескольких направлениях, сутулые плечи. Однако Саади ни у кого больше не встречал таких пальцев, гибких и подвижных, как молодые медянки в зарослях малинника. Благодаря мизинчикам Снорри сделал оглушительную карьеру и добился легального положения. Только кражи и старое доброе карманное воровство. Этому правилу он следовал четко и столь же четко уплачивал в казну Брезе свои тысячи далеров налога.
Однако лишь самый узкий круг друзей знал, что, кроме командования армией уличных карманников, Снорри вел дела с ловцами Тьмы. Точнее — собирал с них дань, а в особо привлекательных случаях не брезговал контрабандой.
— Хорошо, что ты застал меня в городе, — отстранение произнес Снорри, кроша над глиняной миской дымящуюся копченую форель. — Честно говоря, я устал ждать, когда же ты объявишься.
— Я тоже не люблю ходить в должниках, — согласился Саади. Его ютландское произношение оставляло желать лучшего, он это сознавал и потому медленно проговаривал слова. Однако Два Мизинца не был бы собой, если бы не умел читать подстилки смысла. Вор глянул остро, точно резанул бритвой. Оба прекрасно помнили тот день, когда ловец привез вору из Брезе в санях драгоценную вещь, которую, безусловно, надлежало сдать в казну Его величества. Посланники Георга Второго выплатили бы достаточно денег за очередной подарок Тьмы. Саади тогда страшно рисковал. Рисковал не только положением, местом ловца, добытым с диким трудом, но и самой жизнью. Снорри Два Мизинца оценил находку, он заплатил втрое больше людей короля и вдвое больше, чем предлагали посланники ярла Скегрика, хотя мог отказаться от подарка и получить с ловца обычную долю, взимаемую с каждого из ловцов. Пять далеров в месяц за право водить гостей во льды и пять далеров за охотничьи промыслы.
Честные отношения, никаких убийств и грабежей. Гильдии воров платили все, кто делал деньги в окрестностях Брезе. Казна Его величества постоянно нуждалась в налогах.
Но Саади не только не заплатил Гильдии, он еще и потребовал денег за свою находку.
— Как я продам эту вещь, ты подумал? — Снорри со смехом обошел вокруг диковинного предмета. С одной стороны железная тварь ощетинилась бивнями-стволами, с другой — имелось странное сооружение из заржавевших рычагов, шестеренок и ослепших окуляров.
— Я уверен, что это оружие, — небрежно заметил Саади. — Оружие демонов с четвертой тверди. Ты сможешь передать его механикам, и кто знает, сколько тысяч золотом отвалит король Прованса или лорды Логриса…
— Как ты сказал? — нахмурился Снорри. — С чего ты решил, что я имею дела с вонючими франками?
Верные парни тут же предложили Снорри прикончить наглеца, но Рахмани показал им огонь на ладонях. Это подействовало, и подействовало надежно. Дело происходило в каменном сарае, бывшей скотобойне. Кто-то задвинул изнутри железный засов, но Саади коротко взглянул на смельчака и нахмурился. Он махнул рукой, с пальцев сорвался огонь, и засов оплавился, растекся по черному дубу ворот громадной раскаленной каплей. Кто-то потянул из ножен меч. Саади так же невозмутимо сплавил ножны с лезвием. У воров затряслись поджилки. Снорри Два Мизинца хохотал.
— Ты — болван, — Рахмани сплюнул Вору на сапог, но сделал это так, чтобы другие не видели. — Ты забыл, кто ты и откуда взялся? Хочешь погубить меня и остаться в пустоте?..
Лицо Вора из Брезе стало похоже на прокисшую опару, но ловец уже отвернулся и заговорил о другом.
— Я не решал за тебя, — вежливо пояснил Саади. — Я немножко умею читать людей. У меня нет сомнений, что ты легко доставишь этот дьявольский подарок кому угодно на Зеленой улыбке и сумеешь его выгодно продать. Впрочем, я могу забрать его назад и отвезти ко двору ярла. Я готов извиниться за свою наглость. Ты будешь получать свои десять далеров ежемесячно.
Снорри приказал, чтобы ловца Саади никто не трогал, и передал свое пожелание коллегам в Гаген. С той поры утекло немало времени, пути новоявленного ловца и вора еще не раз пересекались по причинам вполне прозаическим и скучным, пока Снорри не угораздило обокрасть императорский корабль. В ту же ночь его арестовали, но не люди ярла и не рыцари лучезарного короля, от этих воровская гильдия могла легко откупиться. Два Мизинца угораздило очистить торговый караван, шедший под флагом самого Римского императора. Сюзерен Рима, славный король Ютландии Георг Второй на словах сочувствовал горю гильдии, а в душе ликовал. Невзирая на тайные и явные поборы с воровских цехов, бандитизм на море ему был не по душе.
— Они казнят Снорри. Его и еще восьмерых товарищей. — Лицо человека, прискакавшего ночью к Саади, казалось серым.
— Я всего лишь ловец Тьмы, — изобразил удивление Саади. — Разве хозяин самой сильной гильдии нуждается в моем заступничестве?
— Он нуждается только в тебе, — последовал ответ. Серый человек у двери упал на колени. — Если ты откажешь ему, дом Саади, лучше я убью себя прямо сейчас.
— И что ты мне предлагаешь? — спросил Рахмани. Неурочный приезд гостя вырвал ловца из утреннего погружения в себя, он чувствовал себя немного сбитым с толку.
— Пока они на фрегате, фрегат стоит на рейде. — Серый посланник развернул лист грубой бумаги и предъявил весьма точный план бухты. — Их опасаются вывозить в город, решено доставить на площадь в утро казни. Мы ничего не можем сделать. Я даже пытался подкупить папского нунция, предлагал ему сорок тысяч…
— Ого! — вырвалось у Рахмани.
— Это наш хозяин. Пусть дерьмовый, но хозяин, — вздохнул вор. — И это все деньги, которые я сумел собрать. Но на все мои деньги я не могу нанять армию, чтобы штурмовать флот императора. Там как минимум пять сотен вооруженных матросов, они курсируют вокруг в лодках. Слушай, Рахмани, ты умеешь брататься с огнем, не отпирайся… Мы ведь никогда тебя не спрашивали, откуда ты такой взялся. Снорри никогда не вспоминал тебе мелких обид и не требовал большего. А ты даже не представляешь, сколько раз меня просили разузнать о тебе побольше…
— Не сомневаюсь.
— Но Снорри не предал тебя, хотя мы, его друзья, давно поняли, что ты совсем не тот, за кого себя выдаешь…
— Я никогда не скрывал своего имени.
— Это точно, имя у тебя звучное. И купцы из Джелильбада всегда готовы подтвердить, что семья Саади — одна из самых уважаемых в Горном Хибре. Однако никто из купцов не может сказать, где пропадал Рахмани Саади девять хибрских лет…
— Ого! — вежливо улыбнулся ловец. — А ты, уважаемый, не поленился…
— Я не поленился, потому что не привык быть в дураках. Я потратил время и перехватил тех, кого послали ярлы короля Георга. Они посылали рыцарей на Хибр и выяснили про тебя много лишнего. Я сделал так, что они не добрались обратно. Вместо них вернулись купленные мной люди и сообщили, что Рахмани Саади прозрачен, как слеза младенца…
— Зачем ты это сделал? Чтобы связать мою волю? Чтобы сделать из меня должника?
— Неважно, чего я хотел прежде. Заметь, я прошу о малом. Подожги склады на берегу, подожги их корабли, подожги адмиральский фрегат, где держат нашего Снорри. Нам нужна паника…
— Паника, — кивнул Саади. — Это я понимаю, отменный план. Гильдия должна остаться в стороне, верно? Надо сделать так, чтобы на вас не упало подозрение?
— Я понимаю, что подозрения останутся, — вздохнул высокопоставленный вор. — Но время все сгладит. Я отправлю Снорри далеко и уеду сам… ненадолго.
— А что будет потом? — спросил Рахмани. — Что будет со мной?
— А что бы ты желал для себя? Назови свою цену! — В бесцветных глазах серого человечка свивались в один клубок жадность и угроза. Он не привык склонять шею, и каждый миг унижения причинял ему боль.
— Моя цена невелика, и по плечу только тебе, — сказал ловец. — Отошли своих людей, я назову ее только наедине.
Вор кивнул помощникам. Те покинули иглу, разделывая Саади мясницкими взглядами.
— Передай Снорри — когда-нибудь придет день, и мне понадобится его спина. Он поймет, но передай дословно. — Рахмани произнес фразу едва слышно, но заместитель Главы гильдии отшатнулся. Его правая рука опустилась в карман, кровь отлила от губ, а глаза потемнели, как воронки стригущих смерчей.
— Как ты узнал? — спросил он. — Тебе не мог об этом никто рассказать. Все мертвы…
— Как я узнал, что ваш предводитель — не совсем человек? — Рахмани внезапно стало скучно. — Если бы за того, кого сейчас с почтением называют Два Мизинца, не заступилась в свое время одна чудесная женщина, он до сих пор гнил бы в железной клетке…
Серый человек отшатнулся.
— Неужели Снорри?..
— Я же говорил тебе, что вижу людей, — Рахмани отвернулся за чайником, демонстративно показав гостю незащищенную спину. Он разливал ароматный каркадэ по пиалам и слушал срывающееся, свистящее дыхание. — Я помогу тебе, но обещай, что передашь ему мое требование. Наступит день, когда мне понадобится его спина. Если Снорри будет колебаться хотя бы миг, я откажусь помогать.
— И когда же враги придут за твоими ушами? — Серый человек уже справился с гневом и изумлением. — Раз ты так уверен, что враги придут за тобой, стало быть, нетрудно угадать и час?
— Наклонись ко мне, я назову тебе время, когда Снорри придется спасать меня.
Представитель Гильдии недоверчиво придвинулся, и ловец прошептал ему на ухо дату.
— Так скоро?! И ты просишь, чтобы я через корабельного тюремщика передал это Снорри?
— Я уверен, что вы придумали, как держать связь.
— Подожди-ка… — вор туго соображал. — А зачем ты мне это рассказал?! Или ты намерен забрать Два Мизинца с собой?
— Я хочу, чтобы Снорри не зарезали раньше времени, — честно признался ловец. — Я заберу его, и вам не придется делить его власть… — Собеседник попытался возразить, но Рахмани коротким жестом усадил его на место. — Ты слышал когда-нибудь о «Книге ушедших», любезный? Нет? Я так и предполагал… Эту книгу можно читать, начиная с любой страницы, главное — твердо знать, что именно ищешь. Когда-то я заглянул в эту книгу и спросил о судьбе человека, которого сейчас называют Два Мизинца. Там я прочел, что жизнь Снорри оборвут двое — Морда и Треснувший топор…
У гостя выгнулась спина, как у дикой кошки. Он потянулся за спину, но рука внезапно стала очень тяжелой и непослушной.
— Ты врешь, ловец! Друзья Снорри пришли, чтобы спасти его от плахи, а ты обвиняешь нас…
— Он не погибнет на плахе, — твердо заявил Рахмани. — Но я помогу вам, я подожгу корабли. Ты даешь слово, что не будешь покушаться на его жизнь?
— Да, я обещаю… — Серый человек отвернулся, не выдержав взгляда Саади. — Я все ему передам.
— У меня еще одно условие. Я никого не убиваю специально. Ты должен мне обещать…
— Обещаю. Мы никого не тронем, — мрачно ухмыльнулся вор.
— Ты получишь свой пожар.
И город Брезе получил великолепный, необъяснимый, чудовищный пожар. А Снорри Два Мизинца освободился с горящего фрегата…
…Теперь, много времени спустя, ловец Тьмы и главарь воров потягивали пиво, нахваливали мясо и делали вид, что ничего не случилось.
— Я понимаю, почему они преследуют меня, но не понимаю, почему именно сейчас, — Рахмани смотрел в огонь и чувствовал, как песок вечности неудержимо вытекает сквозь пальцы. — Тебе известно, какова награда за мою голову?
— За твою голову не объявляли награды. Серые капюшоны появились утром. Они даже не были уверены, что ты объявишься в Брезе. Якобы им велено задержать тебя и отвезти в Рим, как опасного государственного преступника.
— Вот как, в Рим?!.. Скорее всего, они разделают меня на мясо в ближайшем овраге…
— Согласен. Хочешь знать, что я думаю? Среди них есть замковый мадьярский астролог. Слышал об этих тварях? Они хуже египетских предсказателей. Те гадают на камнях и на внутренностях змей, а эти… Ходят слухи, что они содержат говорящих воронов, пьют кровь девственниц и совокупляются с бесами. Эти твари могли погадать на женщину, а выпала твоя карта. Ворон мог нашептать, что ты важнее Женщины-грозы, и что нельзя позволить вам встретиться. Астрологи могли увидеть тебя в кадке с мертвой водой…
— Вот оно что… Не позволить нам встретиться? Хм… Мне не удалось обмануть их во льдах, это было странно.
— Что ты прячешь, дом Саади? Признайся, ты прячешь Камень пути?
— У меня есть Камень, но он мертвее кладбищенского надгробия. Посланцы ордена не стали бы гоняться за ненужной рухлядью. Снорри, ты посылал мне известие о женщине, укравшей Камень уршада…
— А, ты уверился, что псы в капюшонах ищут тебя из-за нее? Нет, дом Саади, им нужен ты. Мне известно от надежного человека, что велено обыскать твой дом, тебя самого и пытать твоих слуг. Тем, кто когда-то давно послал тебя на Зеленую улыбку, еще не донесли о том, что произошло неделю назад в Кенигсберге.
— А что произошло неделю назад? — Рахмани изобразил ленивое любопытство, но волна озноба скользнула по телу.
— Неделю назад… — Снорри обмакнул жирный кусок медвежатины в зеленый соус, обвалял в луке и отправил в рот. Закончив жевать, он посмотрел на ловца, как смотрит грамотный горожанин на бестолковую деревенщину. — Неделю назад профессор фон Лейден, кажется, так его зовут, объявил, что умеет вызывать небесный огонь.
— Тьфу ты, — разочарованно протянул Рахмани. — Я думал, ты узнал что-то серьезное…
— Серьезнее некуда, — скривился Снорри. — Этому Лейдену принесли серое стекло, одно из тех, что ты нашел во льдах, и профессор оживил его. Ненадолго, но чудо зафиксировали восемь человек, все уважаемые горожане. Серое стекло светилось почти меру песка, на нем возникли письмена, и даже заиграла музыка… Тот, кто принес мне эту весть, спешил так, что загнал двух коней. При опытах фон Лейдена присутствовали два кардинала. Теперь дело за Камнями пути, обрадовался один из них…
— Я понял, — в глазах Саади плескалась печаль. — Они решили захватить меня и мои Камни.
— Все не так просто, дом Саади. Они уверены, что смогут вдохнуть в Камни силу… Кто-то предсказал, что ты сбежишь к Женщине-грозе. Кто-то из астрологов знает…
Снорри сглотнул.
— Договаривай. Они знают, что Красные волчицы раджпура умеют вдувать силу в подарки Тьмы…
— Они боятся тебя, — Снорри вытер рот рукавом, нервно оглянулся по сторонам. — Они боятся тебя больше, чем ее. Кто-то пронюхал о пещерах…
— Мне нужна твоя спина, — Рахмани отложил вилку. — Немедленно.
— Но… только не сейчас, — умоляюще зашептал Вор из Брезе. — Я тебя спрячу, дом Саади, надежно спрячу. Я не могу сейчас бежать вместе с тобой, тогда мне не суждено вернуться…
— Иначе тебе суждено умереть от ножа.
Бесстрастная физиономия Снорри дернулась.
— Ты умеешь прыгать на сорок гязов, дом Саади. Я обязан тебе жизнью много раз, но зачем тебе моя спина?
— Затем, что я не умею прыгать в кипятке. Ты понесешь меня через Кипящие озера.

15
ЯНТАРНЫЙ КАНАЛ

Рощи поющих эдельвейсов скрылись за облаками, соленые ледники растворились в подушках сырых туманов. Мы покидали небо, навстречу поднимался ступенчатый влажный лес. Густой мох скрадывал звуки, кони с чавканьем вытягивали из жижи уставшие ноги. С полусгнивших стволов свисали седые пряди лишайников, свет Короны дробился тысячу раз о комки паутины, путался в переплетении засохших лиан, проваливался в остовы дырявых пней.
Я намеренно свернула с тропы, чтобы не столкнуться с коричневыми людьми пустыни, пасущими скот в северных предгорьях. Тропа раздвоилась, потом снова распалась на два узких прохода, обозначенных примятыми папоротниками, затем обе тропинки исчезли, растворились во мхах. Нюхач дважды сообщал о близости кочевников, и дважды мы прятались под ветер, избегая ненужного любопытства. Кроме кочевников, Кеа как-то учуяла нечеловеческий разум; кажется, это был один из бесов эфиопской пустыни, но он пролетел на большой высоте и не заинтересовался нами. Хорошо, что Кеа предупредила нас. Любого встреченного разумного мне пришлось бы убить, никто не должен был проследить наш путь к спрятанному в болотах Янтарному каналу.
…Тверди соединяются водой. Никто не знает, отчего так. Наверное, правы пигмеи с Плавучих островов, что поклоняются воде и больше никому. Правда, они возносят жертвы отдельно ручьям, отдельно подземным прудам и отдельно соленым водам океана, но это уже неважно. Мой суровый любовник Рахмани утверждал, что на Плавучих островах наверняка имеется не меньше трех спящих Янтарных каналов; способных вывести на Зеленую улыбку. Причем, они ведут не ко дну океана, где глубина больше сотни локтей, а в русло одной из рек…
Но Плавучие острова почти недоступны для освоения и уж тем более — для строительства факторий. То есть некоторые из них позволяют себя догнать, не самые крупные из гряды. Наверное, маленькие не умеют быстро прятаться. Ведь никто не знает, как они плавают по Желтому морю, даже самые мудрые мудрецы не способны рассказать правду про острова. Самые крупные, самые красивые, покрытые тучами танцующих бабочек, иногда видны издалека, с воздушных шаров или с самых высоких мачт. Мой исчезнувший супруг Зоран Ивачич утверждал, что они похожи на прекрасную недостижимую мечту, которая вечно ускользает от нас… Каким образом они уворачиваются от кораблей хинцев, желтокожих айнов и грохающих барабанами весельных ладей македонян? Они слышат заранее, задолго до того, как бирюзовая гладь начнет болезненно вздрагивать от приближения хищников, ведь для них все, что собрано и сколочено высокими людьми, — это страшный хищник. Они покрываются туманом и теряются в сонной глади, а иногда, напротив, вызывают вокруг ураганы и смерчи. К маленьким островкам, к деткам, которые еще не выросли до положенного размера, можно подобраться только на тихих парусных лодках с плоским дном, при этом лодку заранее долго держат днищем кверху на мелководье, чтобы днище обросло особым сортом ракушек и травы и спрятало запах человека…
Иногда охотникам везет, они натыкаются на сонные беззащитные островки и срезают с веток несколько дюжин коконов с новорожденными нюхачами. Если счастливчикам повезет и дальше, их не расстреляют и не возьмут в плен рыскающие по Желтому морю военные корабли. И уж совсем ловким удается добраться до берега, прокормить малюток-нюхачей в течение долгого пути по тайге, перевалить реку Хуанхэ и достичь восточных невольничьих базаров.
Большинство охотников не возвращается из первого плавания.
Мне довелось ходить по Восточному океану дважды, и оба раза я едва увернулась от гибели. Первый раз меня везли из страны Вед на невольничьем корабле; если бы я могла, то выжгла бы каленым железом этот кусок памяти. Но меня не научили отрывать память по кусочкам, поэтому приходится скрипеть зубами и терпеть…
Зато второе путешествие по Восточному океану я совершила добровольно. Мой муж, Зоран Ивачич, вместе с отрядом охотников шесть дней преследовал один из Плавучих островов на парусных лодках. Всякий раз, когда пальмы и облака танцующих бабочек оказывались в пределах видимости, остров заволакивался розовым облаком и… исчезал. Отыскать его снова помогали две весталки, которых наняли вскладчину на рынке Бомбея. Весталки кидали в угли порошки, и от этих порошков мне становилось дурно.
Я все шесть дней провалялась в вонючей каюте в обнимку с ночным горшком и проклинала тот миг, когда умолила мужа взять меня с собой. Я мечтала посмотреть, как с веток снимают малюток-нюхачей, за каждого из которых заплатят потом золота столько, сколько увезет гусеница, а вместо этого страдала от морской болезни. Под вечер шестого дня Зорану Ивачичу удалось обмануть Плавучий остров. Он выпустил ящера с веревкой в зубах, и ящер удачно зацепился за пальму. Плавучий остров был пойман, и три лодки заскребли днищами по алым кустарникам кораллов. Мы высадились и еще три дня искали долину нюхачей. Каждое утро в джунглях мы недосчитывались одного или нескольких наших спутников; одни умирали от пущенной в глаз стрелы, другие — от удара бумеранга, третьи просто растворялись, исчезали беззвучно и бесследно, отойдя по нужде. Мой супруг Зоран спал с открытыми глазами, держа в каждой руке по заряженному мушкетону, укрывая меня своей спиной. На четвертое утро парни пристрелили двух пигмеев, а потом обнаружили их деревню. Собственно, деревню первой обнаружила я, даже раньше, чем весталки и сторожевые псы охотников. Весь остров был изрезан протоками, а пигмеи жили прямо на плотах. Рано утром они подкрадывались к нам с трех сторон, планируя окружить и окончательно уничтожить. Маленькие дьяволы разукрасились белой краской и стали похожи на ходячие детские скелеты. В носах у них болтались кости, а в корзинах шипели змеи, с клыков которых пигмеи собирали яд для своих стрел.
Мы опередили их, снарядили гранаты с нефтью и порохом и подожгли сразу семь или восемь плотов. Я толком не могла использовать наступательную магию, в лучшем случае удавались заклинания тумана и невидимости, прочие плоды моего раннего образования разбивались о враждебное волшебство туземцев. Бой шел не меньше восьми мер песка, я дралась плечом к плечу со своим супругом, и это был первый раз, когда его приятели видели Красную волчицу в бою.
Они разевали рты от изумления, а я хохотала, вращая двумя кинжалами, стоя по колено в багровой от крови воде. Над нами визжали стаи обезумевших летяг, говоруны верещали, не смея вернуться в гнезда, а по коврам кувшинок лицами вниз плыли трупы пигмеев с распоротыми глотками. Приятели моего мужа в тот раз впервые завезли на остров боевых псов. Несчастные туземцы до того никогда не встречали клыкастых убийц. Хотя псы все поголовно погибли, мы победили…
Когда Корона повисла в зените, вожди деревни запросили мира. Мы потеряли восемь человек, они — двадцать одного и четырех женщин. Охотники отказались от любых выгодных обменов, нам нужны были только нюхачи. У нюхачей с пигмеями непонятные отношения, если их вообще можно назвать отношениями, потому что есть острова, где нет пигмеев, а есть острова, где никогда не водились желтые прыщавые ленивцы. Две расы вроде бы сосуществуют в мире, хотя иногда, ни с того ни с сего, пигмеи продают своих друзей «высоким людям», как они называют всех, приплывающих с материка…
Пигмеи посовещались и пропустили нас в глубь острова. Оказалось, что до этого они ловко отводили нам глаза, заставляя кружить вблизи побережья. Как позже выяснилось, верить раскрашенной мелюзге было нельзя. Они отравили воду в ручье, и мы потеряли еще четверых бойцов. Троих я успела спасти. Потом они подослали в лагерь ядовитых змей, на сей раз спасать пришлось меня. Зоран сам вырезал мне кусок мяса заговоренным ножом, и все время, пока он орудовал раскаленной сталью в ране, я держала зубами его плечо. Зоран отправил меня назад, на лодку, а я не могла даже пошевелить губами, чтобы протестовать…
Кажется, в том походе они собрали неплохой урожай — трех девственниц-нюхачей и двух малюток-мальчиков, из которых позже получились замечательные кастраты. Я слышала, один из тех малышей до сих пор служит при дворе короля Непала, ему прислуживает целая армия слуг, кормилиц и массажистов, в его честь воздвигли храм, и все в таком духе…
— Это в последний раз, клянусь! — вернувшись на лодку, дом Ивачич упал передо мной на колени, на щеках его блестели слезы, а плечо кровило от моих зубов. — Весталки предупреждали меня — не брать на борт женщину… Я виноват, я чуть не потерял тебя, свеча моей жизни…
— Глупец… — Я не могла даже как следует обругать его, так распухли язык и небо. — Если бы не я, из вас сварили бы суп!
Глупец, подумала я, корчась от судорог. Дважды глупец, потому что он не подозревает о гаданиях торгутских шаманок. Нам не суждено расстаться здесь и сейчас, потому что…
Потому что мы погибнем иначе.
Зоран обманул меня. Он еще дважды сбегал охотиться на Плавучие острова, пока не накопил денег на первый караван с контрабандным вином. Затем он организовал третью, самую дорогостоящую экспедицию, якобы соблазнившись неслыханными деньгами, предложенными царем ливийцев. Тот пожелал иметь не одного нюхача, а сразу семью, он вырыл для этого гигантский пруд, построил на нем плавучий остров, засадил его тропической зеленью и накрыл прозрачным колпаком. Царь вознамерился кормить нюхачей только привозными фруктами и услаждать их танцами бабочек, также завезенных с настоящих Плавучих островов. За бабочек, саженцы и многое другое контрабандистам дома Ивачича была обещана баснословная сумма; ливийцу кто-то внушил, что нюхачи будут плодиться в неволе, как лани или кролики. Наверное, царь уже подсчитывал доходы и представлял, как сам ранним утром отправляется на плоту по благоухающим каналам, чтобы срезать с веточек клейкие коконы с малютками… Ходили слухи, что для охраны острова царь нанял не только черных нубийских наемников, но также настоящих пустынных бесов.
Все это выглядело весьма похожим на правду, вот только дом Ивачич собирался потратить выручку совсем не на шишу и не на новую партию рабов. Зоран был полон недомолвок и намеков, он боялся довериться даже мне, а когда мне пришла пора узнать правду, было уже поздно. Рахмани отговаривал его, и друзья отговаривали, но дома Ивачича тяжело было переспорить, даже если он чувствовал, что неправ. Ему стоило немало седых волос сколотить команду, и не только потому, что охота на нюхачей карается смертной казнью и по законам Поднебесной империи, и по указу сатрапа в ближайшей Александрии.
Самые отчаянные головы, сопровождавшие моего безумного мужа в первых походах, уже давно украсили изгороди в деревнях туземцев на правом берегу Хуанхэ или служили жилищами для глубоководных моллюсков. А те, кто выжил и разбогател вместе с Зораном, разжирели и осовели; их совершенно не трогали идеалы восстания. Поэтому дом Ивачич в свое последнее, слишком затянувшееся плавание отправился один. Один — с полусотней бешеных парней, но это были наемники, а не друзья, готовые заслонить его грудью. Мы условились считать мужа пропавшим без вести, чтобы отвести подозрения властей от семьи и нашего скромного семейного дела. Караваны лам продолжали идти через Янтарные каналы, завозя на Хибр запрещенный алкоголь и вывозя на Зеленую улыбку запрещенную там шишу; я подписывала бумаги на покупку тысяч футов шелка и продажу сотен фунтов благовоний, а мой супруг якобы потерялся, инспектируя фактории торгового дома Ивачичей на границах страны Вед. Я взвалила на себя слишком много работы, но усталость от этой добровольной каторги первые месяцы помогала мне справляться с предчувствиями…
…Когда мы познакомились, Зоран показался мне героем, так красиво и вдохновенно он пел о страданиях своей маленькой родины, придавленной сапогом султаната. Рахмани познакомил нас на Зеленой улыбке, и это тоже было знаком. Мы начали совместный путь там, где следовало бы его завершить, — в мире и довольстве…
Встреча произошла в Кенигсберге, в зеленом университетском сквере, на скамье между сонных монументов и воркующих голубей. Там, под бой колоколов и нежные мелодии шарманок, я потела от желания, сидя между двумя мужчинами моей жизни. Один уже давно умело играл на струнах и клавишах моего тела, но душа моя страдала возле него, поскольку в ней бились два враждующих демона — вечная благодарность и вечное сомнение в собственных силах. Я сомневалась, что научусь любить Рахмани, как пристало любить жене уходящего в плавание моряка, как пристало любить раненого воина, как пристало любить каторжанина…
Рахмани владел куском моего сердца с того мгновения, как ворвался в трюм невольничьей баржи, раскидал тюремщиков и вынес меня на свет. Я могла бы с легкостью отдать за него руку или глаз, но никогда не смогу подарить ему истинную страсть. Зато, впервые встретив студента факультета философии Ивачича, я вдохнула запах будущей страсти…
Я потела от стыда и от страха за наше будущее, потому что уже знала, с первой песчинки знала, что этот высокий дерзкий человек, небритый, отчаянный, слишком взрослый для студента, станет моим мужем. Еще до того, как за черепичными крышами задремала Корона, Зоран сделал мне предложение и открыл о себе слишком много правды, слишком тяжелой правды для него одного. Он собирался воевать против султаната, он учился на Зеленой улыбке, но его душа всегда пылала и рвалась назад, на Хибр. Он был богат, его семью не преследовали, как семью дома Саади, поскольку к детям Креста султаны относились покровительственно. Но, в отличие от молчаливого, погруженного в себя Рахмани, Зоран пылал жаждой мести.
Он готов был мстить за столетия резни, за костры из книг, за угнанных в рабство женщин, за позорные границы, превратившие некогда вольготные степи в лоскуток, в смешную пародию. Требовались колоссальные деньги для того, чтобы нанять на Великой степи катафрактов и пелтастов Искандера, ибо всем известно, что лучшие наемники — у македонян и только у них. Затем там же требовалось купить боевых единорогов и гусениц, катапульты и мортиры, а еще инженеров, чтобы построить крепости и ловушки. Затем следовало найти тех, кто проведет всю эту армию по Янтарному каналу…
Рахмани отговаривал Зорана, убеждал его, что восстание лишь прольет лишнюю кровь, что из-за присутствия солдат-македонян конфликт может охватить на весь Хибр, но все было бесполезно. Зоран раздувал ноздри, бил кулаком по дубовой лавке, расплескивал пиво, пугая служанок и мирных бюргеров.
— Почему на Зеленой улыбке руссы, болгары и сербы мирно уживаются с иноверцами под тенью Креста? Почему на Великой степи, где жестокий Искандер покорил весь срединный материк, никто не преследует мой народ? Чем провинились мы на Хибре перед Господом?..
— Я не думаю, что вы провинились, — мягко увещевал Рахмани. — На каждой тверди история идет своим путем, и тебе это известно лучше, чем другим. Папские крестоносцы ничем не лучше султаната. Здесь, на Зеленой улыбке, еще сто лет назад жгли таких, как она, — кивнул он в мою сторону. — Да и сегодня найдется немало желающих поджарить нас обоих… А чего стоят походы на Южный материк, где ревнители веры расстреляли почти всех краснокожих?
— Зато у нас, на Великой степи, инки приплывают к нам и даже построили торговые порты в Галлии и Афинах, — похвасталась я. — Рахмани считает, это потому, что Великая степь — самая отсталая твердь. А я думаю, что все наоборот…
— Конечно, все наоборот, — заулыбался дом Саади. — Я никогда не утверждал, что Великая степь отсталая, я лишь повторяю широко распространенное мнение, с которым полностью согласен. Часы Великой степи запущены на тысячу лет позже, чем часы Хибра, а песок в часах Хибра начал сыпаться на три столетия позже, чем в часах Зеленой улыбки. Отчего так? Неизвестно. Кем запущены часы? Тоже неизвестно. Но раз часы запущены именно так, и не нами, значит, не нам дано изменить их ход…
— Ты стал непонятен мне, Рахмани, — уныло покачал головой мой будущий муж. Я с тревогой следила за главными мужчинами моей жизни, не в силах представить момент, когда мне придется поссорить их. Очень скоро мне предстояло убедиться, насколько плохо я разбираюсь в мужчинах…
— Если ты займешься контрабандой, тебя начнут преследовать всюду, — резонно заметил Саади. — Тебя объявят вне закона на всех трех твердях…
Потом мы гуляли с Зораном одни, и я шарахалась от собственных теней, толпившихся под чугунными фонарями. Во владениях прусского короля Фридриха было слишком тихо, чтобы я могла успокоиться. Здесь даже подвыпившие студенты распевали свои гимны вполголоса, здесь белки брали орехи из рук, а старушки бродили под ручку без сопровождения мужчин. Часы Зеленой улыбки создатель завел на несколько столетий раньше, так сказал Рахмани.
— Я не смогу дышать без тебя, Женщина-гроза…
— Он ведь твой друг, — не уступала я натиску Ивачича. — Он когда-то спас тебя и спас меня. Теперь мы оба его предадим?
— Я подарю тебе имя, Женщина-гроза, — шептал Ивачич, и запах его дыхания кружил мне голову. — Ты станешь доминой Ивачич, ты станешь Мартой, так звали мою бабушку.
— Марта? — расхохоталась я, но Зоран смотрел угрюмо, как смотрят лики мрачных святых его народа со стен потемневших церквей.
— Он знает, что я хочу взять тебя замуж. Он согласен и рад за нас, — сказал Зоран и поцеловал мне руку. Я так растерялась, что позволила завладеть обеими своими руками. — Мужчины из дома Саади носят печать боли. Сегодня он с нами, а завтра его призовут Слепые старцы, и мы его не увидим несколько лет…
— Он так сказал тебе?
— Ты можешь спросить его сама, — Зоран перебирал мои пальцы, легко-легко, легче, чем касается волос теплый сирокко. — Он слышит твое сонное дыхание за тысячи миль. Так он сказал.
— Но почему? — Мне пришлось отвернуться, так сильно отчего-то защипало глаза. — Почему он так легко отказывается от меня?
— Тебе нравится имя Марта? — спросил мой будущий супруг. Он подвинулся сзади так близко, что я, не прикасаясь, ощутила спиной его живот и каждую выпуклость его мышц. Еще не коснувшись его, я уже знала, как сладко будет засыпать в его объятиях. С Рахмани спать мне никогда толком не удавалось. Или мы не давали друг другу уснуть, или я просыпалась, когда он покидал меня, укрыв напоследок колючим поцелуем и теплым ворсом своего запаха. С любовником всегда иначе, чем с мужем. Наверное, я поняла это в том возрасте, когда преданной женой становиться было поздновато. Но я кинула на чаши весов утренний сон в его объятиях и сон в облаке запаха. Что поделать — Красная волчица остается женщиной, нам не дано выпрыгнуть за пределы своей слабой сущности. Я повернулась к Зорану и выпила его вожделение одним глотком.
— Я стану Мартой, если ты хочешь, — пообещала я. — А теперь молчи и слушай. Я никогда не изучу танцы твоих балканских родичей, и ты не будешь гордиться самой красивой танцовщицей. Я не научусь готовить сложные блюда, и женщины вашего города не будут потеть от зависти. В твоем доме гостю не захочется поселиться навсегда. Ты все еще уверен, что мечтаешь о такой жене?
— Да, да, да… — глухо застонал он, и с той песчинки сердце его билось в моем кулаке.
— Это не все, — я угостила его новой порцией холода. — Я буду драться, закрывая тебе спину. Я убью всякого, кто посмеет порочить твое имя. Я буду верна твоему роду и твоей борьбе. Но иногда я буду покидать тебя, и ты не встанешь поперек двери. Возможно, Красные волчицы позовут меня тогда, когда ты будешь во мне нуждаться, как новорожденный слепой котенок нуждается в матери. Но я покину тебя. А если ты встанешь поперек двери, я смогу пройти по твоему трупу. Ты уверен, что мечтаешь о такой жене?
— Рахмани говорил мне, что ты родилась среди колдуний. Меня это не пугает. Я никому не позволю плевать тебе вослед.
— Вы на Хибре называете колдовством все, что не способны понять. А здесь, на Зеленой улыбке, даже заклинания работают со второго раза… Если ты знаешь про волчиц, то знаешь и о том, что они ищут…
— Вы ищете утерянный рай, — засмеялся Зоран. — Но его искали во все времена. Такое колдовство меня не пугает. Здешние мудрецы, в Кенигсберге, в Вене, да и в самом Риме, тоже ищут разгадку подарков. Когда-нибудь…
— В ваших мудрецах нет силы. Им не вдохнуть жизнь в погибшие Камни пути, — оборвала я. — Тех, кто не верит в бесов, бесы не кропят своей кровью. Когда я найду Камень, я покину тебя навсегда. Ты хочешь такую жену?
— Лучше тебя нет никого, — отрубил он, и я ощутила, как мое сердце бьется с его сердцем в унисон. Но разве мог кто-нибудь укротить бычий нрав моего будущего сумасбродного супруга?
В те дни мне казалось, что я сумею это. Я и только я. Так мне чудилось, когда он засыпал, уронив лохматую голову на мои колени, нашептывая и вскрикивая во сне. Но Зоран Ивачич не успокоился, даже когда наше семейное дело стало приносить барыши, сравнимые с доходами махарадж и деспотов Александрии. Мы давно выстроили гебойду в Горном Хибре и несколько факторий в оазисах. Дома Ивачича уважали на биржах от Басры до Джелильбада и от Каира до Бохрума. Наши караваны поднимались на север к кочующим столицам булгарского каганата, а на юге достигали глиняных эфиопских городищ. Но Зорану всегда было мало. Он не скупился на меня, но это было единственное, на что он не скупился. Остальные тысячи и миллионы откладывались на борьбу, которая никуда не вела. Напрасно Рахмани в сотый раз уговаривал моего упрямого супруга, что каждой тверди положены свой предел и своя скорость перемен…
Получив у ливийского царя роскошный аванс, Зоран уплыл в свою последнюю погоню за Плавучими островами. Заранее мы договорились всем сообщать о его пропаже, поскольку возвращаться в Бухрум Зоран не планировал. Он планировал ворваться на Великую степь под знаменами Гермеса-вседержателя во главе тысяч яростных центавров…
— Почему ты ничего не предпринял? — спросила я Рахмани, когда он внезапно вернулся из своей загадочной Тьмы. С той поры, как Зоран надел мне на палец кольцо, я видела Рахмани урывками, и всякий раз сердце мое замерзало хрупким стеклом. Мне доносили об огнепоклоннике, опять же урывками. Говорили, что он поселился на Зеленой улыбке, на самой границе Тьмы, что таскает подарки уршадов и водит гостей на теневую сторону, в страну ледяных бесов…
— Потому что так начертано. — Рахмани улыбался, но его улыбка отдавала горечью. — Ты будешь с ним, пока не придет моя пора.
Мое сердце на миг стало куском горного хрусталя. Я не желала слушать дальше эти речи, я готова была запечатать его вещий рот смолой. Эти полные губы, столько раз сосавшие мою грудь, эти зубы, столько раз снимавшие с меня пояс.
— Молчи, молчи, — прошептала я. — Ты пугаешь меня, воин. Разве ты желаешь смерти своему другу? Или ты научился гадать на мертвой воде? Но это опасно, мертвая вода высосет из тебя годы. К ней нагибаешься гладкокожим юношей, а поднимаешься морщинистым стариком…
— Я не гадаю на воде, Женщина-гроза. Я вообще не гадаю. Наше будущее всегда рядом с нами. Ты сама примешь решение, когда придет срок, и не спрашивай меня о большем. Пусть каждый из нас будет счастлив тем, что имеет.
— Ты слишком легко уступил меня, — теперь я словно жаловалась ему. — Зачем ты познакомил нас в университете? Разве тебе не хотелось сжечь нас обоих? Признайся же…
— Мне всегда хотелось видеть тебя счастливой, Женщина-гроза.
Он снова заткнул мне рот, в стотысячный раз я ощутила себя бестолковой дурочкой, наклонившейся над колодцем его мудрости. Рахмани всегда умел выворачивать наизнанку. Он выворачивал наизнанку самое святое, но святое от этого не становилось гадким. Он выворачивал наизнанку детскую дружбу и взрослую любовь, преданность стране и верность слову. Мой суровый любовник слишком долго прожил среди Слепых старцев, если они вообще существуют, он перестал различать истинную и ложную честь.
— Ты часто говорил со мной о чести, Рахмани, — снова упрекнула я его. — Ты говорил, что всю жизнь занят лишь двумя вещами — учебой и поисками абсолютной чести, а сам не можешь поступить, как свойственно мужчине.
— Абсолютной чести, наверное, нет, как нет единственно верного языка для передачи наших чувств и сомнений, — дом Саади выразился, как всегда, запутанно. — Если мужчине следует непременно задуть свечу, которая освещала ему путь, только потому, что эта свеча осветила путь еще кому-то, то как назвать этот путь? Путь подлости? Путь трусости и бесчестья?
И я снова не нашлась, что ответить этому благороднейшему дому. Я молила духов народа раджпура, чтобы они забрали мою страсть к нему, а вместо страсти подарили бы ровно тлеющую привязанность, но духи оставались безучастны.
Рахмани недолго гостил в доме Ивачича.
— Завтра я возвращаюсь на Зеленую улыбку, — Рахмани забрал мою руку, развязал застежки рукава и поцеловал в сгиб локтя. Мой пропавший супруг растекался теплым маслом по моему телу, но не умел так властно целовать… — Я должен торопиться, пока вода в реке не поднялась. Марта, он наверняка жив, я верю.
Он запахнул плащ и ускакал к одному из Янтарных каналов, известных только ему. После той мимолетной ночи, которая пронеслась, как песчинка, я не видела его. Я не видела их обоих, безумных по-разному, и по-разному любимых мной. Проскочили жаркие месяцы, и вот, спускаясь к стоячей воде, в которой дом Саади спрятал мой и только мой Янтарный канал, я спрашивала себя, не угадал ли он все заранее. Не рассчитал ли заранее появление уршада под сводами гебойды и мое бегство через соленые ущелья.
Не ждет ли он меня и мой Камень по ту сторону канала?
…Мне все чаще приходилось объявлять привал, чтобы выжечь пиявок, присосавшихся к ногам животных. Тучи гнуса зудели над нами, забирались за воротник, мучили коней. От укусов голодной мошкары опухали веки, чесалось все тело, несмотря на притирания из травы Гоагчи, которой у меня с собой всегда с избытком. Лучше всех себя чувствовала нюхач, она обжиралась фруктами, похрюкивала и совершенно не раздражалась от качки. Корзину пришлось прикрутить поверх наших тюков, лошадь хромала, ветки хлестали по крышке корзины, но Кеа переносила лишения без видимых усилий.
Тонг-Тонг погибал, но я ничем не могла ему помочь. Пока он еще крепко держал поводья, рубил ножом сучья и присматривал за подозрительными змеями в болоте, но нос Красной волчицы чуял на несколько песчинок вперед. У меня не было нужных снадобий, чтобы остановить заражение. Кровь Тонг-Тонга становилась гуще с каждой минутой, несмотря на количество жидкости, которое он потреблял. Он выпил всю воду из бурдюка, затем стал пить из болота, но почки отказывались пропускать воду дальше.
— Он умрет, — сказала мне Кеа, когда я меняла ей подстилку.
— Ты можешь предложить, как спасти его?
— Я чую четыре вида растений, плоды которых можно смешать, чтобы получить противоядие. Эти растения есть в лесу, но противоядие будет готовиться несколько дней, а твоему слуге остается не больше суток. Завтра утром он погибнет, сколько бы воды ни выпил…
— Если он доживет до завтрашнего полудня, я призову моих сестер-волчиц. Одной мне не хватит сил, но вместе… как думаешь?
— Вместе вы сумеете, — серьезно проквакала Кеа. — Женщина-гроза, ты сумела бы очистить ему кровь и без помощи сестер, но не на Хибре.
— На этой дерьмовой тверди магия намного слабее, так?
— Ты называешь магией силу разума, Женщина-гроза. Хибр ничем не отличается, отличаются люди. Здесь больше верят тому, что где-то снаружи нас, чем тому, что внутри, — Кеа постучала клешней себе по плоскому лбу.
Я сама не заметила, как начала советоваться с нюхачом по любой мелочи. Наверное, так же прыщавые обжоры втирались в доверие к каждому из своих временных хозяев и постепенно завоевывали себе главное место за столом. Насчет главного места я преувеличиваю, но несомненно одно — слегка вонявшая толстуха Кеа стоила затраченных на нее денег…
— Ты чуешь Янтарные каналы? — спросила я, когда до цели осталось совсем немного.
Нам предстояло спуститься в глубокую лощину, укрытую от посторонних взглядов многослойным ковром древесных и стелющихся мхов, поверх которых рассыпались желтой листвой тысячелетние бутылочные деревья. В лицо дул ветер, он нес раскаленную пыль, каждая крупица которой была подобна семени горького перца. Полог влажного леса колебался и тонко жужжал, обещая укусы сотен насекомых и неминуемую лихорадку. Тропа здесь кончалась, вместо кочек из густой смолистой жижи торчали обгорелые корни, усаженные ядовитыми грибами.
— Я чую твое колдовство, — нюхач раздвоенным языком облизал себе плоские щеки. — Локтей на сто в обе стороны пахнет твоим колдовством. Ты накладывала тут заклятие Ненависти, так? Оно крепко до сих пор, даже птицы не залетают сюда. Не пахнет птицами… Крепкое заклятие. У меня начинает стучать сердце, Женщина-гроза.
Кеа в очередной раз изумила меня. Она чуяла заклятие, которое я наложила почти год назад, употребив для усиления магии прорву подручных средств. Тот участок болота, где Рахмани спрятал Янтарный канал, я обошла трижды и закопала вокруг шестнадцать трупов грызунов, напичкав их нужными травами. Затем я развесила на черных деревьях шестнадцать костяных амулетов, заговорила ветра и миражи, заставив их бродить кругами, отпугивая возможных путников.
Способная волчица разгадала бы мои хитрости за пару дней, но внутри, в самой сердцевине жаркого перегноя, ничего бы не нашла.
Потому что Янтарный канал — это вода.
Я сняла заклятие, отогнала ветер и хлестнула аргамака. Он не желал идти, но подчинился, почти сразу провалившись по грудь.
— Госпожа, там глубоко, — подал голос верный Тонг-Тонг. — И я видел змею.
Мой серый дьявол с диким усилием освободил передние ноги, вытащил меня на мелководье. Я спешилась, окунувшись по бедра в трясину, схватила под уздцы нашу третью уцелевшую лошадь с поклажей и прогнала всех их на берег. Кони нам больше не нужны, через этот Янтарный канал им не пройти…
Тонг-Тонгу я велела нести корзину с Кеа над головой. Мы вступили в самое грязное, тоскливое болото, какое себе только можно вообразить. Из этих болот, спрятанных за северными пиками Соляных гор, берут начало несколько речушек, вдоль которых в степях разбросаны деревни кочевников. Но деревни далеко отсюда, люди тщательно обходят болота и не подпускают сюда скот. Трясина обманчива и коварна. Достаточно шага в сторону — и глупца ждет крайне неприятная смерть. Наверное, нет смерти приятной, но погружаться в течение суток в темно-зеленую грязь, пока насекомые заживо отгрызают тебе веки…
— Женщина-гроза, стой, я чую пустоту, — окликнула меня из корзины Кеа. Тонг-Тонг послушно нес корзину над головой, хотя каждый шаг давался ему все труднее. — Я чую пустоту, дальше опасно…
Я в последний раз оглянулась на Хибр. Бледный лик Короны словно вздрагивал от укусов мошкары. Мертвые стволы нависали над нами зловещим частоколом. Ряска затягивала разрыв, проделанный нами в густой грязи, а по сторонам тяжко вздыхали вонючие пузыри. Далеко позади, на заросших осокой кочках, паслись брошенные кони. Смрад от лопающихся пузырей становился почти невыносим. Я замерла, сверяясь с едва заметными ориентирами, которые указал мне Рахмани. Крохотная ошибка, два локтя в сторону — и конец.
— Тонг-Тонг, за мной, зажмите носы! — приказала я и первая шагнула в глубину.
Ноги потеряли опору. Несколько песчинок, сражаясь с паникой, я погружалась в липкий мрак, а затем сквозь плотно закрытые веки пробился мерцающий желтый отблеск.
Мы провалились в Янтарный канал.

16
В КАПКАНЕ ОТРАЖЕНИЙ

— Дом Саади, ты видишь их? — Снорри Два Мизинца быстро раздевался, стукаясь коленями о сиденья в глубине кареты. Экипаж подскакивал на корнях елей и сосен, которые вылезли на полузаросшую лесную дорогу, словно сговорившись развалить дряхлое средство передвижения. Эму неслись как сумасшедшие, наклонясь вперед, роняя перья, высекая искры когтями из редких, попадавшихся на дороге булыжников. Корона металась среди нависающих дремучих крон, птицы замолкали, пугаясь тревожного грохота колес.
Рахмани несильно хлопал кнутом по пушистым спинам птиц, с трудом удерживаясь на месте кучера. Кипящее озеро было близко, но погоня не отставала…
Первым делом Два Мизинца отклеил бороду, длинные свисающие усы, и лицо его сразу резко, неуловимо изменилось, как меняется дно старого котла после чистки речным песком. Пропали сизые мешки под глазами, вытянулись и окрепли щеки, выдвинулся вперед жесткий подбородок. Вор из Брезе расстегнул застежку шапки, которую никогда не снимал в городе, и оказалось, что его лохматые волосы — всего лишь парик. Парику было что скрывать, ибо череп длиннолицего мужчины мало походил на черепа почтенных ютландских горожан. Выше лба кость плавно раздваивалась, напоминая вытянутые семядоли, а за ушами трепетали нежно-розовые пересохшие жабры. Под широким, не по размеру, одеянием горожанина обнаружились тонкая кольчужная сеть и белая крестьянская рубаха. Крепко сбитое тело в нескольких местах перетягивали узкие ремни с набитыми кармашками.
— Пока никого не вижу, — ловец пожевал губами, оглядываясь на полет порванной паутины. — Поторопись, прошу тебя…
Шестеро эму заложили дикий вираж, едва не легли на бок, вытаскивая карету из крутого поворота.
— Дом Саади, ты уверен, что это орден? Ты уверен, что это посланцы Доминика?
— Больше некому, Снорри. Они давно пытаются схватить меня за хвост…
Рахмани кривил душой, чтобы не запугивать и без того нервного предводителя воров. Карета вылетела на обрыв, нависающий над скалистым берегом Кипящего озера. В ноздри ударила серная вонь, темное марево охватило близкий горизонт, дорога превратилась в еле заметную тропку во мху. Рахмани отпустил сразу двух фантомов и удерживал их напряжением воли больше двух мер песка.
Первый фантом побежал назад по извивам колесной колеи, усыпанным сосновыми колючками, и благополучно растворился, потеряв связь с хозяином. Зато второй, посланный Рахмани вперед, через скалы, очень скоро наткнулся на отражение и рассыпался. Рахмани подарил двойнику малую толику огня, достаточную лишь для того, чтобы внести смятение в стан врага.
Двойник Рахмани швырнул вперед огненный шар, как только поросший лишайниками гранит задергался перед ним в пляске смятой фольги, но шар тут же вернулся и уничтожил двойника. Последнее, что ловец успел увидеть прозрачными глазами своего повторения, — это скользящие над полями мха зыбкие фигуры в серых капюшонах…
Преследователи выдали себя. Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо тем, что они себя выдали. Плохо тем, что они подозревали о его слабостях и его надеждах. Каким-то образом они догадались, как замкнуть его в кольцо. Но было еще кое-что, серьезно обеспокоившее Саади. Те, кто шел по следу, только притворялись монахами из ордена Доминика.
Верные псы папы, с которыми предпочитает не спорить сам император, умеют многое. Но зашивать пространство в мешок отражений им не под силу.
Снорри рос в размерах. Тесного пространства кареты становилось мало для его истинного, по-своему красивого, но слишком уязвимого организма. Он изо всех сил упирался конечностями в стены, чтобы не разбить голову, и со страхом наблюдал в окно, как движется сосновый бор. Сколько себя помнил Вор из Брезе, начиная с листа гигантского лотоса, на котором мыла его мать, он всегда жил в напряжении. Каждый день мог стать последним, а самый безобидный звук мог оказаться шелестом ловчей сети или взмахом ножа, перерезающего сухожилия. Даже много лет спустя после шороха ловчей сети, после тысяч дней, проведенных в неволе, и тысяч дней, проведенных на свободе, среди уважения и страха окружающих, он продолжал бояться.
— Дом Саади, мне нечем дышать, они ткут отражения, — Снорри забарабанил в переднее окошко. — Клянусь, мы уже проезжали эту развилку и этот ручей…
— Ты прав, становится душно, — как можно небрежнее подтвердил ловец. Краем глаза он видел, как бушующий водный горизонт противостоит колдовским чарам. Сосны и скалы придвигались, наползали, понемногу сжимая бирюзовую горловину неба, только озеро по левую руку оставалось пока свободным. Птицы неслись что было мочи туда, где обрыв обрушился и дорога полого спускалась к бурлящей воде. В лицо Рахмани летели комья земли.
— Это орден, да? Я чую их издалека, псы в красных сутанах, — ворчал Два Мизинца, развязывая тугие ремни, стянувшие спину. — Скорее, дом Саади. Со стороны озера нас не возьмут. Кипящая вода им не друг.
Снорри расстегнул пряжку одного из ремней на плече. Прошептал что-то и коротко сплюнул через плечо. Его грудь начало распирать изнутри.
— И не подглядывай, ты мне мешаешь! — потребовал Снорри, заметив косой взгляд ловца в зарешеченном оконце. Отвернувшись, он распустил брючный ремень. Брюки лопнули с треском, освобождая затекшие суставы. Рахмани почувствовал, как спина немеет от тысяч невидимых колючек. Так происходило всегда вблизи чужого колдовства. Снорри слишком быстро возвращался в родное тело.
— Я не собирался за тобой подглядывать! — рассердился Рахмани. Он старался вдыхать ртом. От темной горячей воды несло тухлятиной, хотя трупы в озере не плавали. Внезапно ловец вспомнил недавний разговор в харчевне, где кто-то упомянул старинную прусскую легенду. В легенде Кипящие озера назывались «воротами ада», настолько сильно туманы разносили серный аромат.
— Ах, дом Саади, я и забыл, что у тебя глаза на затылке!
— Глаза у нас устроены одинаково, просто ты в детстве был ленивый и не хотел учиться. — Ловец снял куртку, размотал пояс и потихоньку начал замедлять дыхание. Эму свернули на откос, колеса больше не прыгали, вместо этого начали увязать в песке. Пелена жарких брызг висела над каменистым пляжем. На кудрях, щеках и голых плечах ловца оседали горькие капли.
— Своему ремеслу я выучился получше, чем другие!
— Снорри, ты гордишься тем, что умеешь ловко воровать?
Рахмани с трудом остановил разгоряченных птиц под обрывом. С трех сторон ощетинился корнями мрачный бурелом, с четвертой стороны клокотали гейзеры Кипящего озера. Рахмани слушал, как с хрустом разминает суставы его вынужденный напарник, и неспешно разглядывал врагов. Обычным зрением он их, естественно, не видел, слишком плотно сгустились отражения. Но он отчетливо различал биение их подлых сердец и их фанатичную злобу. Одни из них удерживали отражения, чтобы противостоять ударам его огня, другие быстро ткали сеть.
Орден послал ткачей. Но доминиканцы никогда не занимались колдовством!
— Можно подумать, что ты не воруешь! — воскликнул Снорри. — Воровать пытаются все, но не всем дано. Кому не дано стать мастером — тот становится ханжой и притворяется, что радеет за добродетель…
— И что же я ворую? — вернулся в себя Рахмани. Он дышал медленно, медленнее, чем спящий в берлоге медведь, медленнее, чем вдыхает заколдованная дракониха в глубинах вулкана.
Ткачи, закрытая секта. Итак, орден отступил от им же установленных правил — не иметь ничего общего с порождениями иной тверди. Папский престол обратился за помощью к закрытым сектам Порты, к изуверам, взявшим в идолы Августина, но извратившим его писания…
— Ты воруешь подарки Тьмы у короны, — моментально нашелся Снорри. — Все подарки заранее принадлежат Его величеству, тебе это ведомо лучше меня. Сколько красивого и сколько нелепого ты перепродал мне?
— Ты сознательно смешиваешь все в кучу, — терпеливо возразил ловец, обшаривая взглядом подступающий к горячему озеру бор. Он нащупывал щель, в которую можно будет плюнуть очистительным огнем. — Меня учили борьбе со злом. Какой-то человек объявил, что темная сторона тверди принадлежит ему. Это недобрый человек. И что с того, если этот человек боится шаг ступить в собственные владения? Разве король может объявить себя господином воздуха или господином солнца? Разве ты, Снорри, боишься входить в свой дом?
— Иногда побаиваюсь, — признался вор. Рахмани услышал, как он еще дважды сплюнул и дважды прочитал оберег на поющем языке Суматры. Спины Рахмани коснулись новые иглы чужого колдовства, ощущение было такое, как будто отлежал мышцы. Снорри Два Мизинца слишком тяжело возвращался в свое тело.
— Нельзя украсть то, что никому не принадлежит, — поучительно изрек Рахмани. — Я переселился на Зеленую улыбку именно затем, чтобы отдать всем то, что пытался присвоить себе кто-то один. В мире много зла, Снорри, и твое воровство — не самое печальное зло…
Корявые сосны, повисшие на границе бора и каменистого откоса, спускавшегося к озеру, чуточку придвинулись. Или это ему только почудилось?.. Рахмани не заметил, что ноги его сами выстукивают гимн детей Авесты, гимн его отца, высокого дома Саади, хранителя «Книги ушедших»…
— А я переселился сюда на пять лет раньше тебя и занялся тем же самым, — простонал, выбираясь из кареты, Снорри. Только снаружи он мог освободить от чар перевоплощения поясничный отдел позвоночника и острое седалище. — Я стал отбирать мелочи у богатых ярлов, но никогда не трогал бедняков. Разве это не восхитительно — утащить алмазы из перевязи ярла Скверрика и напоить целый квартал? Я забрался к нему в замок по голой стене, а внизу входы охраняли сорок рыцарей! А как насчет изумрудов из башни принцессы Твиргл? Я продал их скупщикам и построил приют для сирот! А золотая библия, которая исчезла из драконьего гнезда прямо в Сочельник? Разве не радовались бедняки, с которыми я всегда щедро делился?
— Конечно же, пьянчуги в кабаках всегда радуются, когда ты им наливаешь! Замечательный способ поделить деньги богачей, — неодобрительно процедил Рахмани. — Только не забудь, что вытащить золотую библию из гнезда ты сумел благодаря своему маленькому отличию от местных жителей. Если бы не твои ноги водомера, воры не избрали бы тебя главой Гильдии. Так что свое почетное место ты заполучил не совсем честно, не забывай об этом. Про Вора из Брезе слагают легенды восторженные школяры, это правда. Но не забывай, что тебя упрятали бы в зверинец и показывали бы вместе с аллигаторами и ящерами, если бы не Марта Ивачич…
…Рахмани не любил напоминать своим многочисленным должникам об их долгах, но Вора из Брезе порой приходилось ставить на место. Тем более что от рабства в передвижном зверинце Снорри спас не он, а Женщина-гроза. За ребенка-водомера из редкого племени с островов Большой Суматры охотники просили десять мер золота. Охотники невероятно рисковали, похищая детей водомеров, поскольку с белыми на Суматре общались единственным способом: стреляли в них отравленными иглами из духовых трубок. После чего парализованных работорговцев подвергали разнообразным малоприятным смертельным процедурам в честь местных богов. Иногда вооруженные работорговцы объединяли силы и совершали дерзкие рейды, захватывая сотни невольников. Иногда они возвращались на рынки Шелкового пути с удачей, но порой гибли в ядовитых болотах Суматры… Тем более ценны были молодые водомеры, способные к мимикрии.
Марта Ивачич посетила невольничий рынок в маске, в закрытом портшезе, как и положено замужней иноземке с Хибра, делающей покупки от лица супруга. Вокруг ее портшеза звенели доспехами гоплиты, предоставленные для охраны самим диадархом Леонидом, который в то время еще не занял трон Искандера Двурогого. Диадарх Леонид сходил с ума по вычурной иноземке, которая разогревала его бешеный пыл тем более, что носились упорные слухи о ее невольничьем прошлом и даже о ее юности, прошедшей в храмах дэвадаси, где молодая жрица готова усладить любого мужчину…
Диадарх предоставлял домине Ивачич охрану и бессильно скрипел зубами от присутствия в ее портшезе этого кудрявого выскочки, этого колдуна с наглой улыбкой! Рахмани в нагретом сумраке орехового дерева вдыхал благовония Женщины-грозы и грел шершавые ладони между ее бедер. Женщина-гроза прикасалась нижней губой к его глазам и щекам и позволяла трогать себя, извиваясь, как пойманная в кулаке змея. Но как только губы Рахмани открывались для признаний, высокая домина запечатывала их поцелуем; ее прохладный язык проникал столь глубоко, что слизывал остатки мыслей с воспаленных мозгов ее любовника. Корона Великой степи дробилась мелкими ромбами, протекая сквозь решетку портшеза, снаружи тяжело шагали солдаты, а на помостах нараспев расхваливали свой товар татуированные мужчины в птичьих масках.
— Молчи, прошу тебя, — шептала молодая домина, кося маслянистым взглядом сквозь решетку окна на хмурые забрала гоплитов. — Молчи, ты обещал…
— Я обещал, что помогу тебе угадать звук струны, но я не обещал усыпить свое сердце…
— Молчи, молчи, я снова видела сон… — Она пустила пальцы Саади еще глубже и коротко застонала, прикусив зубами его влажное от пота плечо. — Я снова видела сон, как мы с тобой деремся над бурной водой…
— Мы деремся? — рассмеялся Саади. — Но это смешно…
— Мы деремся над бурной прозрачной водой, но не касаемся воды ногами и не касаемся друг друга руками. В наших руках нет оружия, но мы скрещиваем смертельные удары. Я наступаю, а ты обороняешься с улыбкой. Когда ты обороняешься, мне особенно страшно, мне страшнее вдвойне, потому что я слышу твою тоску и твою безмятежность…
— Тебе было страшно во сне от моей тоски? — Рахмани перестал улыбаться.
— Да, я снова проснулась, мокрая от ужаса. Меня напугала твоя тоска, ибо ты тосковал по мне. Ты тосковал по мне, как по покойнице, хотя я еще была жива. Ты тосковал по мне, потому что тебе предстояло меня убить… Молчи, молчи, поцелуй меня…
— Но тебе же известно, что мне запрещено убийство…
— Молчи, молчи, это где-то здесь…
Перед вооруженными македонянами, хозяевами тверди, рыночная мелочь расступалась шустро и бессловесно. Женщина-гроза повелела остановиться возле помостов, где торговали редкостями — пигмеями с Плавучих островов, черными циклопами из страны Нуб, людьми-перевертышами, людьми из грибниц Огненной земли, людьми-зубастыми рыбами и прочими диковинными разумными и полуразумными. За огромные деньги, зная соответствующий пароль, здесь можно было приобрести даже нюхачей, монополию на торговлю которыми, под страхом казни, по всей планете держала Александрия.
Но Марта и Рахмани искали не нюхача.
Помост был пуст, как и положено месту, где торгуют самым редким и дорогим товаром. Продавцы сидели на краю и степенно пили зеленый чай.
— Ты узнаешь? — улыбнулась в темноте Женщина-гроза и вытащила из сафьянового футляра потертый хур. — Именно здесь ты выкупил меня во второй раз…
— Кто-то всегда возвращает нас обратно, — прошептал Рахмани, разглядывая инструмент, хранивший бараний жир с пальцев дюжины поколений шаманов.
Рахмани надел маску и, как положено мужчине, затеял разговор с продавцами. Его спутница нежно трогала струны хура, прислушиваясь к угасающим нотам. Хур звучал то печально, как песня вдов, то раскатисто, как бег торгутских табунов.
Продавцы неторопливо выводили и показывали диковинные товары, а Рахмани неспешно набавлял цену, кидая золотые пластинки на чашу весов. Лучи Короны плясали на шлемах и обнаженных мечах гоплитов, рынок ревел, как ревут буруны в фиордах, Женщина-гроза перебирала струны. Неторопливый торг прервался, когда заколдованный хур вместо ноты степной печали завибрировал звонко и жадно.
— Этот, — повелительно произнесла из глубины портшеза домина Ивачич.
Торговцы выволокли из-под помоста клетку, укрытую заговоренной желтой тканью. По ткани растекались письмена страны Бед, а внутри корчилось странное существо. Вроде бы очень смуглый юноша, невероятно гибкий, со слишком длинными и тонкими конечностями. Его вытянутая голова была замотана во влажное полотенце, над черными губами жужжали мухи, а глаза заволокло серой пленкой, как у умирающих рептилий. Рахмани поразили пальцы невольника — вытянутые, гибкие, как черви. Такими пальцами, пришло в голову Рахмани, легко вытаскивать драгоценные камни сквозь окна ювелирных лавок. Хур плясал в неподвижных ладонях домины.
— Мудрый выбор, — прошепелявил торговец, пытаясь проникнуть косым глазом сквозь вязь решетки. — Здесь почти взрослый водомер, очень скор и дик, но очень хитер и осмотрителен. Говорит на трех языках и понимает на шести. Может охранять владение снаружи, и если госпожа… если госпожа желает забрать раба на Хибр, то лучшего убийцы упырей не найти. Обучен играм в карты, в шахматы и в платок, сделает неприступной вашу гебойду со стороны воды и с воздуха…
— Достаточно, — поднял ладонь Рахмани. — Госпожа покупает.
— Зачем он тебе? — спросил Рахмани позже, когда носильщики тронулись в обратный путь мимо рядов со смуглыми тайскими танцовщицами, со связанными полудикими склавенами, с белокурыми дочерьми гиперборейцев и черноглазыми пышными девушками из страны Вед. — Зачем тебе урод? Хочешь преподнести его султану Горного Хибра? Если он изменчив, как хамелеон, его можно натаскать в тайную стражу или научить воровать…
— Хур запел, — ответила женщина. — Высокий лама Урлук двенадцать лет назад указал мне на сегодняшний день. В год противостояния, в месяц косых дождей, в день, когда любимый мужчина будет целовать мне колени, следует настроить хур и прийти туда, откуда начнется путь свободы. Хур заиграет возле того, кому также следует подарить свободу.
— …Любимый мужчина… — как эхо повторил Рахмани, но тут же спохватился. — Ты, как всегда, веришь своим волчицам и своим желтошапочникам! Отпустишь водомера на свободу? Но его моментально схватят снова, он слишком заметен! Что твои ведьмы еще наобещали тебе в детстве? Не приказали ли они тебе прыгнуть в колодец? Лучше признайся мне в этом сразу…
— А ты сам? Ты веришь своим пещерным старцам, — холодно парировала жена Ивачича. — Чем они лучше мудрецов в желтых шапках? Чем они лучше Красных волчиц, которые выучили меня целовать змей в жало и спать в обнимку с дикой пумой?! Твои старцы — такие же колдуны.
— Старцы из склепа хранят и приумножают знания, — тихо, но твердо ответил Рахмани. — А ламы и волчицы твоего народа несут людям суеверия.
— Мы опять ссоримся, дом Саади, — с горечью произнесла Женщина-гроза и отвернулась к окну. — Если знания старцев так важны, то почему их так ненавидят, и не только на Хибре, но даже на Зеленой улыбке, где поощряется книжная ученость?!
— Тебе известен ответ, — вздохнул Рахмани. — На Зеленой улыбке поощряется лишь та мудрость, которая угодна папе и монашеским орденам. На Хибре поощряется лишь та мудрость, которая заключена в священной книге султанов. Дети Авесты, укрывшиеся в пещерах, говорят миру, что истина едина и бог един. Есть семь зверей, и человек — первый среди них. Есть зло, которое следует изгнать из мира. Зло бесконечно, но мы сильнее его…
— Мать волчица говорила мне то же самое. Бот видишь, Рахмани, у нас один путь. — Женщина-гроза ласково взяла его за руку, и в темноте портшеза ее глаза блеснули солеными жемчужинами. — Оставайся на Великой степи, не ищи новых опасностей и новых законов чести.
— Ты просишь невозможного, Женщина-гроза. Ты мне не скажешь, зачем тебе водомер?
— Ты возьмешь его с собой, Рахмани.
— Что-о?!
— Ты возьмешь его с собой на Зеленую улыбку и там выпустишь. Я оплачу расходы. На Зеленой улыбке торговля людьми почти везде запрещена, он сумеет приспособиться.
— Ты купила его, чтобы отпустить?
— Да. Он будет свободным.
— Но… зачем? Это тебе тоже нашептали ламы?
— Да, Рахмани. Старцы многому тебя научили. Ты сделал огонь своим братом, ты научился перешагивать пространство и драться без оружия, но ты не научился верить в знаки.
— Я верю в знания, Женщина-гроза.
— Я скажу тебе… Если ты обещаешь, что выпустишь паучка из клетки на Зеленой улыбке.
— Ладно… обещаю, — Саади снова растворился во влажном блеске ее улыбки. Когда он вынырнул из ее бездонных зрачков, Марта рассказала ему то, что предсказал ей лама Урлук…
Спустя много лет Рахмани передал эту историю Вору из Брезе, который от изумления чуть не забыл о том, что надлежит закончить превращения. Снорри Два Мизинца так и застрял с разинутым ртом, наполовину в облике бесцветного горожанина, наполовину в облике водомера…
— Так что это Марта Ивачич выкупила тебя, паучок. У тебя еще будет возможность поблагодарить ее, Снорри. Поторопись, я прошу тебя, скорее!
Рахмани незаметно освободился от обуви, чтобы надежнее ощущать земную твердь. Он уже не сомневался, что придется драться здесь, на берегу. Попытаться сейчас сбежать — значит подставить спину. Меньше всего на свете ему хотелось вступать в очередной, нелепый и бесполезный бой. Каждое насилие отзывалось болью и прядью седых волос. Насилие противоречило основам Учения.
— Женщина предсказала, что я подставлю тебе спину над воротами в ад?! — Снорри гулко захохотал. — Не могу поверить, что ты, поклонник вечной мудрости, веришь гадалкам.
— Да, тогда мне это тоже показалось ерундой, — поморщился Саади. — Как видишь, чародеи с Великой степи умеют видеть сквозь годы. Раньше я этому не верил. Я не верил, что мудрость опыта и гадание могут греть друг друга, как две ладони… Что мне еще тебе напомнить, Снорри, чтобы ты перестал ржать? Хочешь, я припомню, как ты обокрал церковь Воскресенья? А кто похитил кассу женской богадельни в Крыжычах? А кто помог утонуть предыдущему председателю воровской гильдии?! Как видишь, я следил за тобой все эти годы. Я не удивился, когда обнаружил тебя в Брезе, в новом качестве. Я даже сам предложил тебе сбывать подарки Тьмы, чтобы не терять тебя из виду. Ты был неплохим товарищем эти годы, не могу сказать про тебя дурного… Но все эти годы мне не давал спать вопрос, зачем я рисковал, вывозя тебя на Зеленую улыбку. Я отлично помнил пророчества Женщины-грозы, но не мог ответить на вопрос, каким образом меня спасет этот жадный воришка…
Две долговязые фигуры в сером обходили по берегу, скрываясь за ложными отражениями. Еще двое в капюшонах подбирались по воде. Они обжигались, они кололи ноги об острые камни, но упорно разматывали невидимую сеть. Сети Рахмани не боялся. Больше всего он боялся кого-нибудь зашибить насмерть. Молнии танцевали у него на ладони, жгли руку до самого плеча и не находили выхода своей ярости. Огонь всегда яростен, у него нет друзей.
— Молчи, дом Саади, прошу тебя, — умоляюще понизил голос Снорри, будто из глубин кипящего озера кто-то мог их подслушать. — Ты хитер в речах, дом Саади, тебя непросто переспорить. Но ведь и ты стал лучшим ловцом среди венгов, именно потому, что учился в пещерах. Ты осуждаешь меня за обман, а сам что? Разве не ходят легенды среди ярлов о чужаке, который за несколько лет стал лучшим и, вдобавок, умеет читать злые мысли заговорщиков? А что бы сказали почтенные тайные советники короля, ревнители креста и подпевалы у нунция, если бы прослышали о Слепых старцах?
— Они близко, но умело прячутся… — сменил тему Рахмани, медленно поводя подзорной трубой вдоль темно-зеленой границы соснового бора. Полузаросшая дорога петляла, исчезая в зарослях на далекой опушке. На ней еще до сих пор не осела пыль, поднятая колесами кареты, на которой прикатил ловец с приятелем. Птиц Рахмани выпряг и пустил обратно в город, они больше не понадобятся. Он не слишком переживал, что закончился относительно спокойный период жизни, ведь заранее было известно, что святые отцы выйдут на след. Рахмани с тревогой думал о поваре Хо-Хо и верном Ванг-Ванге. Получалось, что он их бросил, хотя такой исход тоже планировался заранее…
Снорри выплюнул в сторону леса третье сторожевое заклинание, но внятного отклика не последовало. В пределах действия заклинания враги не прятались, однако Вор из Брезе не доверял магии, когда речь заходила о хитростях ордена. Ходили слухи, что адепты ордена умели скрываться даже в плоских гобеленах и висящих на стенах коврах…
Рахмани неотрывно следил за клубнями темно-коричневых сосновых корней, которые оплели крутой песочный обрыв. Обрыв несомненно приближался.
Следовало очертить владения огня, но Рахмани медлил. Брат-огонь следует призывать в союзники в последний момент…
— Это точно, — согласился Вор из Брезе. — Самые лучшие ищейки никогда не встречаются на пути.
— Они рядом, они сжимают отражения вокруг нас…
— Я стараюсь, но не могу быстрее! Я закостенел в вашем чудовищном облике!
Старенькая, видавшая виды карета поскрипывала распахнутыми дверцами, стихал на траве стук страусиных ног, невнятно звучала бурлящая музыка ближайшего озера. Рахмани подождал еще немного, но на опушке бора не мелькнула ни единая тень. Однако спокойнее от этого не стало. Сеть разматывалась, погоня дышала в спину. Сеть враги заговорили добрым десятком заклятий из арсенала мадьярских колдунов, у Рахмани от такой концентрации злобы першило в горле. Он еще больше замедлил дыхание, раздумывая, в курсе ли гагенский нунций, кто выступает от лица доминиканцев…
— Дом Саади, там кто-то есть! Там, в воде! Дом Саади, еще можно вырваться…
— Нет, паучок, если мы сбежим, мы приведем их на остров.
— Но… им не пересечь кипящую воду! — не слишком уверенно возразил Снорри.
— Но мы не станем это проверять, верно?..
Ловец сосредоточился, оставил на открытом месте еще одну свою точную копию, а сам отодвинулся под защиту валуна. Призрачный кадавр неторопливо оглядываясь, заскользил в сторону леса, в точности повторяя походку хозяина. На ходу фантом извлек из ножен спату, в левой руке поднял короткоствольный мушкет. Когда до ближайших сосен осталось меньше двадцати локтей, Рахмани явственно различил ответный блеск меча. Фантом вспыхнул и рассыпался искрами.
Отражения сжимались.
— Это не доминиканцы, дом Саади! Я чую черное колдовство! Садись скорее, только не сдавливай мне бока. Ну, где ты там?!
— Поздно, Снорри. Не высовывайся.
— Что такое? Что значит — поздно?
— Я сказал — ляг за камень и не высовывайся. Воткни голову в песок!
— Но тут нет песка, дом Саади. Тут сплошные камни, причем горячие… Ой, святая дева, что это?..
— Вот именно, это не святая дева, — поправил Рахмани, медленно освобождаясь от рубахи. — Это гораздо хуже.

17
ЦЕНТАВРЫ ИСКАНДЕРА

Мы вынырнули, нахлебавшись ледяной воды, но рев, который я услышала, едва высунув нос на поверхность, прозвучал для меня нежнейшей мелодией. Словно сотни ангелов собрались разом, чтобы встретить меня.
Это буйствовала на перекатах Леопардовая река моего детства. Рахмани не солгал, как, впрочем, не лгал мне никогда. Он сотворил очередное чудо, пробив Янтарный путь во владения моего дикого детства.
Выше по течению, в дюжине локтей от меня, отдуваясь и кашляя, вынырнул Тонг-Тонг. Над головой он держал промокшую насквозь корзину, но Кеа отличалась удивительной живучестью. Она тут же прокричала, что впереди порог, и надо немедленно отгребать к берегу. Мои ноги сводило от холода, я уже подзабыла, как сурова к ныряльщикам эта коварная стихия. Нас тащило и швыряло между камней и только чудом не разбило наши черепа, как орехи, что швыряют сверху обезьяны. Зато чистая река смыла с нас болотную грязь.
Я гребла правой рукой, а левой прижимала к животу сундучок с Камнем пути. Я приказывала себе не думать о том, что подарок уршада мог навсегда потерять свои волшебные свойства в воде. Я надрывала глотку, орала что-то Тонг-Тонгу, а он в ответ орал мне и тянул руку, зацепившись за лиану, нависшую над рекой. Мы растеряли весь багаж, бросили на той стороне коней, деньги и припасы, но мне хотелось визжать от радости.
Ароматы родины ласкали мои легкие…
Потом мы выкатились на крутой, подмытый рекой откос и лежали без движения, слушая неумолчную перебранку реки с камнями. Я вдыхала запах любимого леса и едва сдерживала рыдания. Кеа помалкивала, не требуя даже заменить мокрую солому свежими листьями, а Тонг-Тонг кашлял и пил воду. Он набрал уже три бурдюка, один за другим, опрокинул их в рот и стал похож на ходячий бочонок. Яд продолжал разъедать его почки.
— Дорога в ста локтях справа, — сказала Кеа. — Ближайшие люди далеко, но я чую разумных. Много разумных, впереди и сзади. Я таких не встречала.
Мне следовало прислушаться к словам нюхача, потому что нюхач никогда не болтает зря, но в этот момент Тонг-Тонга выгнуло, точно в теле его кто-то натягивал лук, и стало колотить о мокрую землю. К счастью, он не разбил затылок о камни. Я подскочила к мальчику, с трудом разжала ему челюсти и запихала в рот свой головной платок, чтобы он не откусил язык. Тонг-Тонг дышал так, словно в грудь его засыпали мокрый песок, и смотрел на меня уплывающим взглядом.
— Он умрет не сейчас, а утром, — деликатно напомнила из корзины наша спутница. — Впрочем, я чую, как сила заклятий возвращается к тебе, Женщина-гроза. Ты могла бы попробовать лечить его прямо сейчас. Имеет смысл выкопать яму, чем ближе к берегу, тем лучше, и опустить его в сырую почву. Затем следует собрать вон те шишечки и пиявок…
— Не надо меня учить, что делать! — не слишком вежливо перебила я. — Ему уже лучше, он дойдет до деревни, верно, Тонг-Тонг?
Я совершенно зря выпустила гнев на нюхача. Мне следовало всячески ублажать Кеа, поскольку угрозы ее совершенно не пугали. Нюхачи вообще не воспринимали угроз для жизни, поскольку их загадочная вера обещала им непременный переход души в потомков. Для Кеа гораздо важнее было развесить среди вкусных, истекающих соком листьев своих закукленных малюток. Тогда смерть окончательно прекратит волновать самку нюхача…
— Я умираю, госпожа? — Черное лицо невольника стало почти серым, щеки ввалились, из глаз тек гной.
— Ты будешь жить, Тонг-Тонг, я тебя спасу. Но сейчас мы должны встать и идти… Ты сможешь идти?
Внутри меня росла Сестра волчица.
С каждой песчинкой от моей кожи словно отваливались заскорузлые, мерзкие чешуйки. Через ступни, через живот, через воздетые руки в меня вихрем вливалась огненная мощь Леопардовой реки. С каждой песчинкой я молодела, я возвращала себе то, что отнял у меня проклятый Хибр, сухой, застывший, провонявший шишей и верблюжьим пометом. С каждой песчинкой я вдыхала все глубже, и хмельные ароматы джунглей щекотали изнутри мое горло. Я почувствовала, что, действительно, еще немного, еще меры две песка, здесь, в буйной глуши, среди гомона говорунов и золотохвостов, и я смогу исцелить Тонг-Тонга одна, как умела это когда-то, девочкой. Меня поразила идея Кеа насчет сырой могилы, это было удивительно верно, но Матери волчицы никогда не учили меня такому. Я стояла на коленях, склонившись над Тонг-Тонгом, и ладонями впитывала свежие, бодрящие толчки земли. Ну, конечно же, в землю, у самой реки! Как же мы раньше об этом не догадывались, выгоняя из наших сородичей отраву…
— Я смогу идти, госпожа. Но я не сумею защитить тебя, госпожа… — Он действительно встал и поднял на плечо корзину с нюхачом.
Пробивать тропу к дороге пришлось мне. Мушкеты и отсыревший порох мы выбросили, из трех арбалетов после прыжка в болото сохранился один, но к нему кончились стрелы. К великому счастью, я не рассталась с кинжалами и прочими прелестными вещицами из женского арсенала. Тонг-Тонг тяжело шагал следом, гарды мечей тускло поблескивали у него за спиной, но ввязываться в драку ему явно не стоило… Дорога из белого песчаника, утрамбованного тысячами ног и копыт, разрезала пеструю чащу надвое, как портновский нож режет натянутую ткань. Дорога, построенная прежним наместником, Леонидом, еще до того, как он принял венец в Фивах и прекратил досаждать мне своей слюнявой любовью. Впрочем, надо признать, что ради меня Леонид был готов выделить Ивачичу две тысячи наемников, расквартированных в Пелопонесе. Две тысячи всадников — явно недостаточно для того, чтобы вынудить султана к переговорам, тем более что Леонид категорически отказывался дать центавров. Якобы потому, что центавры долго не протянут на Великой степи. Между прочим, это правда…
Они так и не пришли к соглашению, каждый остался при своем. А результатом переговоров стало то, что султан подле всех известных ему Янтарных каналов расставил охрану с бронеголовыми аспидами, нарочно натасканными на запах македонян, на запах тех сортов оливкового масла, которое жмут из ягод ночами под Гневливой луной моей сияющей родины. Султан не на шутку испугался…
А Леонид продолжал строить полисы в провинциях и мостить дороги, особенно вдоль Шелкового пути. Такие же замечательные дороги для колесниц, как эта…
Мы остановились передохнуть на обочине, возле столбика из розового мрамора, на котором были выбиты цифры. До Пешавара две тысячи дельфийских стадиев, до Бомбея — не указано, на юг дорогу не успели достроить. Я осторожно опустилась на камни и прислушалась. Слух мой тоже становился острее с каждой песчинкой, словно выпали серные пробки. Я различала клокотанье, уханье, писк тысяч мелких живых созданий в джунглях, хохот обезьян, рыканье леопарда, спокойную поступь рогачей на водопое, нежное трепетанье ленивцев, свист ветра в крыльях пикирующих орлов и мелкое подрагивание почвы под копытами сотен винторогих. За пологом вечнозеленого бормочущего леса нас ждал Шелковый путь. Там я могла рассчитывать на помощь. В шатрах харчевен, в придорожных лавках уважали Красных волчиц…
— Нас окружают, — сообщила нюхач таким будничным тоном, что я едва не вытряхнула ее из корзины. Тонг-Тонг тут же вскочил, обнажив оба меча. С него лило градом, и каждая испарившаяся капля пота на мгновение приближала его к гибели. Пурпурные бабочки кружили вокруг прохладных лезвий, вероятно, их влек сладковатый вкус заговоренного масла из лепестков амарилиса, которым я смазывала клинки. Бабочки кружили красиво, в духе живописи хинцев, и в другое время я пригласила бы художника, чтобы запечатлеть мгновение.
— Кто? Кого ты чуешь? Никто не мог знать… — но тут я заткнулась, потому что услышала. Снова приложила ухо к земле и услышала то, что нюхач заметил давно.
Они не шевелились и умело сдерживали дыхание. Их выдавало биение сердец, которое я вначале ошибочно приняла за шум водопадов. Они умело вплели свое дыхание и стук сердца в порывистое дыхание реки.
Разумные, но не люди.
Я уже догадалась, кто это.
Они терпеливо ждали, пока мы выдадим себя движением, пока мы выдадим себя топотом, чтобы развернуться ловчим строем и сжать круг. Лучше них никто не охотится, по крайней мере, на Восточном и Южном континентах.
— Об этом Янтарном канале никто не мог знать, — я откинула крышку с корзины и приставила острие кинжала к зрачку нюхача. — Как они нас нашли? Это ты выдала нас?
— Сегодня я впервые встретила женщину, которой дарят Янтарные каналы, — усмехнулась Кеа, и ни одной робкой ноты не прозвучало в ее скрипучем голосе. — Как я могла донести, если не была даже уверена, что ты меня подберешь?
— Да, извини… — Я убрала нож. — Но как они тогда узнали?!
— Они приближаются, и с той стороны реки тоже, — ровно продолжала Кеа, как будто между нами ничего не произошло. — Крупные существа, укрытые металлом. Многие устали, их покусали слепни и осы, они недовольны и злы.
— Ты можешь найти лазейку? У нас есть шанс ускользнуть?
— Нет, Женщина-гроза. Они движутся тремя очень плотными колоннами, это похоже на лопасти водяной мельницы, или на тюльпан, готовый закрыть лепестки на закате. Очень похоже на лепестки… Но я ошиблась, с ними есть одна женщина, обычная самка человека. Я не учуяла ее сразу, потому что эта женщина постоянно спит. Мне сложно объяснить. Она бодрствует, но как будто одновременно находится во власти снов…
— Это оракул.
— Кто это, Женщина-гроза?
— Это центавры, и с ними оракул.
— Центавры? Они намерены причинить нам вред? Ты будешь драться с ними, Женщина-гроза?
Я представила себе трехлепестковый строй, специально созданный для прочесывания чащобы, шеренгу блистающих грудных панцирей и шеренгу квадратных челюстей, жующих шишу. Я могла бы одолеть магией дюжину этих чудовищ, при помощи оружия — еще нескольких, а после они затоптали бы меня копытами.
— Я не могу драться с целой армией, — объявила я. — Заклятие невидимости не подействует, у них нюх в десять раз сильнее, чем у человека. Ждите меня, я быстро вернусь…
Я торопилась обратно, к реке, по только что пробитой нами тропе, где папоротники еще не успели разогнуться. Совсем недавно я заподозрила Рахмани, что он подкарауливает нас возле выхода из канала, а оказалось, что он снова оказал мне услугу. Он мог пробить канал гораздо ниже по течению, ниже Шелкового пути, ниже охотничьих угодий народа раджпур. Он сам признавался мне, что в дельте Леопардовой реки, у пустынных городов, есть еще один узел…
Но Рахмани поступил иначе. Он великий хитрец, мой суровый любовник. Я на бегу расстегнула пуговицы на левом рукаве. Там, под затертой кабаньей кожей, на крепком шнурке, обмотанном вокруг плеча, болтались шесть крохотных големов. Этих не надо было растить из глины, они были готовы, но не предназначались для боя. Все, на что были способны крохотные женские фигурки, это донести мою боль и мое отчаяние до Красных волчиц. Я сама их вырезала из легкого дерева Ив, сама выдолбила внутри отверстия и заложила туда свою высохшую месячную кровь. Я накрасила големам губы и ногти на ногах, как принято у женщин раджпура, а вокруг талии каждой из моих дочерей я повязала нитки из своей одежды.
Они долго ждали этого дня. В принципе, можно обойтись и без воды. Голем найдет дорогу к посоху Матери Красной волчицы, но без бегущей воды он будет ползти очень долго. Ему не сумеют причинить вред птицы и голодные звери, его не размочит дождями и не засыпет лавиной. Голем вылезет из любого завала, он не нуждается в воздухе и пище. Остановить его может лишь огонь или… моя смерть. Если я умру, мои посланники моментально превратятся в неуклюжие деревяшки…
Я сделала надрез на пальце. Помимо засохшей, голем нуждался в свежей крови. Я сорвала со шнурка первую фигурку, облизала ее, дважды произнесла заклятие Дороги, капнула на нее кровью из пальца и зашвырнула как можно дальше в реку. То же самое я проделала еще дважды, на всякий случай. Трех штук было вполне достаточно. Последний голем ожил моментально и зашевелился у меня в кулаке, ища выхода, точно огромный жук. Едва угодив в воду, он поплыл с огромной скоростью.
Силы Красной волчицы прибывали.
Я надеялась, что до полудня хотя бы одна из моих деревянных доченек доберется до поляны Трех скамей и до посоха Матери. Я очень хотела на это надеяться…
Не успела я вернуться к дороге, как над лесом сгустились тучи, и закапал дождь. Не прошло и меры песка, как полился бешеный ливень, капли отскакивали от камней, вскипали ручьи, вдоль обочины покрылись рябью настоящие озера.
— Госпожа, позвольте укрыть вас, — Тонг-Тонг стоял наготове со своим мокрым насквозь плащом.
— Ты пролила в реку кровь? — спросила Кеа. — Отсюда слишком далеко. Я не могу почуять твоих Сестер. Но раньше они тут были, даже ночевали на берегу. Мы попытаемся скрыться или будем ждать?
— Будем ждать, бежать нам некуда, — я подумала, что без нюхача рискнула бы нырнуть в реку и преодолеть пороги вплавь. Но Кеа непременно задохнется, а Тонг-Тонг тоже не доплывет. Еще я подумала, что Камень пути важнее, чем нюхач и черный раб. Но что-то помешало мне довести мысль до конца.
— Тогда смените мне листья, — деловито предложила Кеа. — Пока у нас есть время.
Времени у нас оказалось крайне немного. Очень скоро мощеная дорога начала мерно вздрагивать, в ноздри ударил терпкий запах пота, а потом все стихло. Стали слышны лишь дробный стук капель по листьям и хлопки хвостов. Трилистник сомкнулся, они давили плотным строем, но не спешили подбираться вплотную. Тонг-Тонг ворчал, как обложенный собаками, раненый волк. Он еще в силах был ворчать. Нюхача я прикрыла крышкой, а Камень пути на всякий случай закопала под корнями ближайшего широколиственного ясеня. Смешная и нелепая попытка защитить мою счастливую находку…
Они были красивы, дьявольски красивы. Их грудные доспехи и могучие бока покрывали тысячи мелких брызг. Их лоснящаяся шерсть отливала золотом. Их фиолетовые плюмажи гордо возвещали о прибытии хозяев Великой степи.
От линии полуконей, перекрывших дорогу, отделились трое. Двое были потомственными фессальскими телохранителями — гривы собраны в пучки, на лице — закрытый шлем, на груди — бронзовый до-спех почти до земли, на боку у каждого приторочена сарисса двадцати локтей в длину, в левом чудовищном кулаке зажат натянутый арбалет. Их копыта ступали с невероятной мягкостью, точно лапы леопардов, их вытянутые лоснящиеся спины покрывали жесткие попоны с карманами для оружия. Но меня занимал третий центавр — пожилой, худощавый, раза в полтора меньше в объемах, чем его охранники.
Вместо копья на боку он нес позолоченную кифару, струны тихонько пели при каждом его шаге. На правом плече позвякивали сразу три картуша с выбитыми пиктограммами. Кажется, мой новый приятель довольно высоко забрался по лестнице воинских званий. Его грудной доспех тоже был раззолочен и сверху донизу украшен гравировкой со сценами военных битв. Пока центавр разглядывал меня, я разглядывала его ходячий учебник истории. Несколько сюжетов я угадала и даже немного возгордилась.
Битва центавров с сатирами и львами. Битва с лапифами. Сцена примирения с Филиппом, отцом Искандера, и взаимное возложение венков. Исход из Фессалии, основание новых колоний на островах…
И тут я заметила людей. Разрезав строй центавров, на дорогу неторопливо выехали несколько тяжеловооруженных всадников. Отличные кони, чеканка на доспехах, плюмажи из бронзовых листьев на закрытых виотийских шлемах. Я узнала их отличительные знаки, они не менялись со времен моего детства. Это были димахосы из личной охраны диадарха Аристана. Сам начальник конницы благоразумно прятался за спинами своих солдат, не желая подставлять шею под невидимые клинки Красной волчицы. Начальник конницы заметно постарел и, судя по багровому цвету лица, не отказывал себе в ежедневной порции вина. Я вспомнила его, но он не мог меня помнить. Я помнила диадарха, гарцевавшего на белом жеребце перед рядами всадников. Для его небесного взора я была одной из чумазых девчонок, собирательниц пиявок с берегов Леопардовой реки. Позже Аристану довелось сопровождать меня в гости к сатрапу Леониду, он видел мое лицо, но вряд ли запомнил. Мало ли у властителя мира смазливых простушек в каждой провинции?..
Ситуация становилась все интереснее; жаль, что мне некогда было всесторонне ее обдумать. Итак, командующий конницей всей сатрапии не доверяет своему гиппарху, командиру центавров. Очень любопытно, и… очень тревожно. Что происходит во дворце наместника, что происходит в далеких Афинах, где я никогда не была, и что происходит в неизмеримо далеких Фивах, резиденции Леонида? Если македоняне перестанут доверять своим союзникам центаврам, что ждет Великую степь?..
— Мое имя — Поликрит, — словно боевая труба прогудела из прорези шлема. Я разглядела под наносником толстые губы и острый, косящий взгляд, чем-то похожий на взгляд лошади. Думаю, если бы я сообщила Поликриту, что он похож на лошадь, наше общение завершилось бы очень и очень быстро. — Я — первый гиппарх сатрапа Леонида, да прославит его имя трижды великий Дионис!
После этой громогласной фразы копытные подчиненные гиппарха дружно бряцнули оружием. Димахосы в тяжелых кольчугах, окружавшие диадарха, тоже позвенели мечами. У меня кружилась голова от их вонючего пота. Наверное, доблестная конница слишком долго провела в засаде, не имея возможности искупаться.
— Вот так встреча! — Я попыталась придать своей измученной физиономии самое счастливое выражение, на какое еще была способна.
Центавр поглядел на меня, склонив голову налево, его длинным ушам было тесно за раскаленными бронзовыми наушами шлема. Кажется, он решил, что повстречался с тихой помешанной. Надо признать, в тот момент он был недалек от истины. Я устала так, словно десять лет гребла на триреме. Рядом умирал мой лучший боец, мой последний мальчик, мой кольчужный плащ. А под деревом, среди червей и жуков, тихо умирал Камень.
— Салют славной коннице Искандера! — как можно серьезнее произнесла я, стараясь не напутать в афинском языке. Ближайшая шеренга полуконей отсалютовала копьями, и я окончательно уверилась, что в ближайшее время нас не убьют. Потом я увидела весталку-оракула. Она спала, привязанная к спине одного из лихих парней диадарха Аристана, изо рта ее текла слюна, глаза закатились, туника походила на истрепанное боевое знамя. Периодически кто-то из македонян поливал голову оракула водой или подносил ей амфору. Видимо, женщина перегрелась за время долгого перехода по горам. Дождь кончился, в просвете между туч заиграла Корона, и навстречу ей поплыли с земли струйки пара.
— Сатрап Леонид оказывает тебе милость, смертная. Тебе велено подарить жизнь, если ты немедленно вернешь то, что у тебя в сундуке.
Он даже знал про сундук. Почему-то меня это потрясло больше, чем сотня окруживших нас телохранителей сатрапа.
— А если я не верну?
Гиппарх задрал голову и расхохотался. Сначала я не поняла, что слышу смех, так это было похоже на жеребячье ржание. На дубленой коже его горла, между шлемом и кольчугой, червяками вздулись вены.
— Он лжет, Женщина-гроза, — Кеа шептала едва слышно, чтобы расслышала только я. — От него пахнет ложью, Женщина-гроза, но лжет он не тебе. Он в сомнениях, он колеблется…
Мне следовало прислушаться к словам нюхача, прежде чем хамить гиппарху. Кеа зря не разевала рот. Однако я не привыкла к тому, что мне дает советы обжористая ленивая груша.
— Сатрап Леонид велел привести тебя к нему живой, — прогремел полуконь. — Остальных можно умертвить. Ты будешь смотреть, как с них заживо сдирают кожу. Затем три дня будут снимать кожу с твоих черномазых сестриц, ха-ха! И напоследок ты будешь смотреть, как убивают твоего мужа.
Твердь качнулась у меня под ногами.
— Что ты сказал?! Ты врешь, полкан! У вас нет Зорана, и вам никогда не покорить Красных волчиц!
— Тссс… Женщина-гроза, не гневи это существо, — лопотала Кеа. — Я слышу его тайные мысли. Он отважен и закален, как лучшая сталь, но прямодушен, как дитя. Он таит мысли от всадников. Он ненавидит их…
Зря я обозвала центавра божком склавенов. Смех Поликрита застрял в его луженой глотке.
— Сатрап велел доставить тебя живой, смертная вошшшшь… Но он не приказывал доставить тебя целой!

18
ЕРЕТИК И ТКАЧИ

— Остановись, еретик!
Рахмани обозначил ладонями дымный круг, затем развернулся вокруг оси — раз, другой, третий, все ускоряясь и ускоряясь, пока притаившемуся за валунами Снорри не стало казаться, что ловец превратился в маленький пылающий смерч.
«Во власти твоей, Аша Вахишта, Аша Вахишта, покровитель храмового огня…»
— Брось свои шалости, скоморох!
— Не ожидали встретить тебя здесь, пещерная крыса!
— Да, уж, забрался на самый полюс. Не отморозил свой нежный южный зад?
— Его святейшество будет очень рад тебя обогреть! «Покровитель Аша Вахишта, отец ахуров, изгоняющий дэвов, во власти твоей…»
Губы Саади шевелились, руки двигались в такт молитве…
— Дом Саади, покажи им лицо! — выпалил Снорри, отползая задом под прикрытие прибрежных скал. — Покажи им подаренную улыбку!
— Позже… — прошептал Рахмани.
Самым страшным Вору из Брезе показалось то, что он снова не видел источников голосов. Снорри никогда не жаловался на зрение, хотя при его профессии важнейшую роль играли руки. Впрочем, паукообразному, месяцами скованному в неудобном обличье сухопутного человека, многое приходилось делать лучше, чем другие. Снорри Два Мизинца не привык отворачиваться от опасности, но сегодня был не его бой.
В самом начале он порывался кинуться ловцу на помощь, поскольку ожидал от посланников папы ножей с отравленными лезвиями и выстрелов из пистолей. Однако высокие фигуры в сером не спешили обнажать оружие. Они то появлялись в разрезах пространства, то исчезали, понемногу сужая круги.
Сумрачный сосновый бор, редкие пористые сугробы, изгибы дряхлой коричневой коры, косые дрожащие полосы света, серые шапки муравейников, приветливые полянки, укрытые пледом прошлогоднего брусничника, — все это стылое, уснувшее великолепие заерзало, заметалось, превращаясь в ряд узких полос, словно действительную картину кто-то беспощадно полосовал острой саблей. Лес и берег бесшумно распадались на скомканные блестки серпантина, среди которых все труднее было угадать реальность. Полосы ложной и истинной зелени перемежались, между ними мелькали иные, дальние, смутные перспективы, и крайне тяжело было в мелькании теней разглядеть врага…
Саади шептал слова гаты, стараясь отвлечься от мелькания ложных пейзажей. Он выпустил еще двоих фантомов, но последний дался с большим трудом. На Зеленой улыбке магия вообще давалась с трудом…
То, что монахи толкали впереди себя, нельзя было назвать точными отражениями, это было что-то гораздо более опасное, нежели простые зеркала. Два Мизинца успел заметить несколько заметавшихся птиц, не успевших выскочить раньше. Птицы ударялись о прозрачные стены и отлетали назад… чтобы свалиться замертво. Так же осыпались насекомые, а потом Снорри увидел одного из страусов их кареты.
Птица возвращалась назад, она так и не успела миновать лес. Взмыленный измученный эму, взъерошенный, принялся носиться вдоль берега, оступаясь и оскальзываясь, затем отчаянно рванул вбок, по самой кромке воды, но не сумел улизнуть. Птица на полном скаку встретилась с призрачной преградой, с повторением береговой полосы и воды, ее писклявые крики тут же стихли, сменившись хрипом, будто страусу кто-то вскрыл трахею…
Снорри сморгнул и обомлел.
На подушке из мокрого ила лежал скелет эму. Мясо и кожа исчезли, а скелет выглядел так, будто его выдерживали на солнце несколько лет. Однако вне всякого сомнения, это была именно та птица, которую вместе с пятью подружками и разболтанной каретой он позаимствовал на постоялом дворе. Это была та самая птица, которая песчинку назад живо носилась среди зыбких сужавшихся стен. Снорри заерзал, он никак не мог определить, когда настанет его очередь превращаться в скелет. Позади него вскипало жаркими туманами озеро; вроде бы оттуда ни один колдун не подкрадывался…
Монахи из тайной секты ткачей, что за несколько веков освоились в подвалах Порты, окружали ловца отражениями вчерашнего дня. Вор из Брезе не слишком был силен в магии, ровно настолько, насколько его выучили родственники на родной планете. За долгие годы на Зеленой улыбке он почти разучился колдовать, здесь ведь малейшее волхование давалось с потом и напряжением всех сил. Колдовал Снорри неважно, но, как всякий выходец из джунглей Великой степи, остро чувствовал чужую магию…
Сейчас он слышал, как потрескивают отражения вчерашнего. А судя по костям эму, который песчинку назад весело бежал по мелководью, монахи использовали отражения прошлого года.
Страшное оружие. Не нужны сабли и огнестрельное оружие. Не спасут клыки и амулеты. Достаточно коснуться зыбкой невидимой преграды, которая только притворяется деревом, и — обратно отражение вернет твой скелет годичной давности. Как ткачи плетут в подвалах монастырей свои кошмарные полотнища-зеркала, это не известно никому…
Два мизинца хотел крикнуть другу, чтобы тот не приближался к опушке, что под серыми плащами монахов скрываются совсем не люди, потому что он разглядел лишнюю пару рук, которые скорее не руки, а черные лапы, но ловец его уже не слышал.
Рахмани медленно поднимался в воздух, описывая руками восьмерки, и за каждой такой восьмеркой тянулся шлейф лилового огня. Голову ловец наклонил вперед, точно бодающийся бычок. За его босыми ногами с земли поднимался крутящийся вихрь из щебня, комков земли и вырванных травинок.
«…покровитель огня Бахрама, Аша Вахишта праведный, Аша Вахишта…»
— Спускайся, свои дешевые трюки оставь для бродячего цирка!
— Огнепоклонник, тебе крупно повезло. Его святейшество был так милостлив, что повелел привезти тебя в Рим живым…
Их лживые вопли мешали Рахмани очистить мозг. Мозг следовало держать свободным, незамутненным и спокойным, как поверхность самого чистого пруда в самую тихую, ночную пору.
А Снорри хотелось сморгнуть, он провел изменившейся рукой по глазам, смахивая песок, и запоздало заметил, что дело не в песке. Рахмани раздробился на две, потом на четыре одинаковые фигуры, и вот уже восемь погруженных в огонь ловцов кружились в отражениях. Крутая насыпь, убегавшая прежде извилистой полоской вдоль черного парящего ила, свернулась вдруг тугой воронкой вокруг пляшущего в огне человека.
Словно гигантский змей стягивал кольцо мышц вокруг крохотной прибрежной полянки. Снорри видел, как восьмикратное отражение одного и того же участка берега повторило фигурку ловца, как срывающиеся с его ладоней огни вспыхивали, ударялись о призрачные стены и возвращались назад.
Рахмани тоже различал сужающийся мешок отражений. У него уже не было времени гадать, настоящие это монахи ордена Доминика или перевертыши. Посланные им пробные молнии ударили обратно, отскочили от сияющих стен и чуть не зажарили его в воздухе. К счастью, в центре колдовского мешка крутился смерчем не сам ловец, а очередной фантом, но Рахмани четко представлял предел своих сил. Если бы он не бросил учебу, не покинул пещеры раньше времени, в погоней за философией рассудка, обнаружить предел сил было бы гораздо труднее…
— Брось сопротивляться, еретик!
— Рахмани, ты никого не напугаешь своими жалкими светлячками!
В ответ ловец швырнул сразу пригоршню огненных шаров. Снорри еле успел пригнуться, с такой скоростью снаряды ловца отразились от невидимых зеркал и ринулись обратно. Водомер вжался физиономией в мокрый песок, чувствуя, как раскаленные искры прижигают кожу на затылке.
Ловец тем временем выпрыгнул вверх, даже не выпрыгнул, а словно вбежал по прозрачной лестнице, пропустив творения рук своих под собой. Ни один из огненных посланцев не достиг цели, они врезались в отражения леса, заметались и взорвались, рассеявшись сияющими брызгами по камням.
— Снорри, держись, не высовывайся.
— Дом Саади, улыбнись им, иначе нам конец!
— Позже, позже…
Стоило Рахмани коснуться пятками земли, как небо разбилось на мелкие квадраты. Сверху падала сеть, мерцающий узор из повторяющихся ромбов. Снорри перевернулся на спину, отплевываясь от песка, затем неуклюже встал на колени, он еще не вполне адаптировался к новому телу, и попытался привлечь внимание друга к сети. Сеть падала неторопливо, парила невесомой фатой, а Рахмани словно ничего не замечал.
Он опять развернулся вокруг оси, раз, другой, третий, превращаясь уже не в дымное облако, а в тугую воронку циклона. Он нащупывал слабый узел в пространстве мира. Узел был рядом, под рукой, только надо было превратить руку в нечто иное, чтобы узел нащупать и распустить. Распустить, пока они не накинули сеть…
На теле у Снорри после превращения теперь было много длинных жестких волосков, но они совсем не грели. Волоски встали дыбом, разом потянулись в сторону гудящей, раскачивающейся, как пьяный гриб, воронки. Песчинку спустя Два Мизинца с изумлением обнаружил, что не только редкая шерсть, но и задняя пара голенастых конечностей понемногу отрывается от земли.
«Аша Вахишта, очисть землю от скверны, Аша Вахишта, очисть нас от зла…»
Рахмани послал брата-огня вертикально вверх. Сеть из черных заклинаний застонала, разом превратившись в комок сосудов, построенных ромбами. На голову ловцу, на горячую воду озера, на вытянувшуюся спину водомера закапали дымящиеся багровые капли.
Сеть порвалась, с неба донесся визг, а в следующий миг Снорри Два Мизинца увидел такое, о чем не мог позабыть еще очень долго. И что самое неприятное — он сразу понял, что воспоминание будет преследовать его во сне и вырывать из сна, как щипцы кузнеца вырывают из горнила раскаленную добела подкову.
Снорри увидел, откуда растет брызжущая кровью сеть.
Ткачи прятались за фасадами ложных отражений, выпростав свои гибкие, нервные конечности из рукавов серых балахонов. Сеть росла прямо из их рук, из кончиков пальцев, из ладоней, и ткачей теперь корчило от боли, потому что продолжения их сосудов и нервов полыхали, сворачивались струпьями и осыпались на берег бурым пеплом.
Прежде чем посланцы ордена избавились от горящей сети, Снорри успел заметить, как они сами полосуют ножами багровые тяжи паутины, вызывая к жизни целые фонтаны крови. Двое из монахов упали и катались по земле. Лиловый огонь Рахмани слишком быстро добрался до их верхних конечностей, оплавив и искалечив их навсегда.
Над бурлящей поверхностью озера стояли такие гул и стон, что Снорри не слышал собственного сердца.
Ловец поддерживал сферическую оборону все с большим трудом. Его не хотели убивать, для Снорри это было очевидно. Его изматывали, чтобы накинуть сеть. Морщинистые руки серых монахов шевелились немыслимо быстро и подозрительно походили на клешни. Руки метались, нарезанный полосками горизонт вздрагивал, отражая полеты огненных шаров, в сторону ловца устремлялись новые сети.
То, что увидел Снорри под серыми балахонами, подтвердило его худшие подозрения. У монахов не было лиц.
Лжемонахи сомкнули строй, но Саади пробил оборону там, где она ослабла. Ловец не ждал быстрого успеха. Три запущенные ими сети он сжег, но доминиканцы уже плели и отращивали на ладонях следующие ловушки, сразу с трех сторон.
Убедившись, что волшебство ловца разрушает чары их тенет, они сменили тактику, теперь отражения из кусочков леса крутились хороводом, и серые, почти незаметные на фоне мельканий сети тоже неслись по кругу. Монахи больше не уговаривали еретика сдаться, они замолкли, всю мощь употребив на совместное колдовство.
— Дом Саади, покажи им улыбку… — беззвучно молил Снорри.
— Позже, позже…
Рахмани развел широко руки и превратил огонь в жгут, в прекрасный сияющий кнут с дюжиной шипов на конце. Кнут взвился на высоту сотни гязов, приковывая взгляды недругов, а потом обрушился вниз, сминая ложные картины леса и берега. Сминая тех, кто удерживал эти картины перед собой, словно щиты.
Серые монахи корчились в пламени. Ноги Рахмани обвила сеть, наконец-то охотникам удалось поймать истинного Рахмани. Наверное, боль была страшная, раз даже Снорри в трех десятках шагов различил, как скрипят зубы его друга. Сеть облепила ноги, замедлила вращение кокона и начала сжиматься. Серые капюшоны взвыли от радости.
Снорри хватался за камни из последних сил. Его неудержимо тянуло вперед, туда, где вихрь ломал в крошки сучья и коряги. Туда, где листья и иголки уже не порхали свободно, а скручивались непроницаемой зеленой стеной, колоссальным веретеном, туда, куда проваливались все звуки.
— Снорри, держись… — это прозвучало как приказ, прямо в голове у человека-водомерки. Вор из Брезе уцепился длинными пальцами за скальный обломок, изо всех сил обнял валун, вросший в землю.
Кипящее озеро плескалось позади, подбираясь к ногам, а в небе парила следующая сеть…
Рахмани удалось скинуть путы, он обжег ноги, но освободился и снова сместился в сторону, оставив на съедение следующей сети фантома. Снорри увидел, как это происходит, и его едва не вырвало. Сеть облепила двойника, повисшего в локте над землей, и начала стягиваться, как высыхающая на ветру кожа. А человеческая плоть, вернее, ложная плоть, эфемерная субстанция, полезла мокрым тестом сквозь натянутые ромбы жгутов. Двойник распался, сеть сожрала, высушила его и сама превратилась в сгусток черной крови…
А настоящий Рахмани потянул на себя истинное пространство. Взывая к огню, он не видел уже другого способа спастись от напасти: серых капюшонов было слишком много.
Снорри вспомнил, как это называется. Об этом рассказывал мастер Цапля, предыдущий глава воровской Гильдии города Брезе, пусть не покинет его удача на том свете! Мастер Цапля шепотом говорил о Слепых старцах, живущих глубоко под землей, которые умели силой мысли разрывать ткань мира…
Дому Саади до старца еще было очень далеко, но на берегу Кипящего озера явно происходили чудеса. На монахов, круживших, как шакалы, точно напали сзади. Громадная сосна треснула у самого корня и пронеслась, сминая все на своем пути, прямо к бешеной воронке. Там она и исчезла, будто ее засосало в никуда. Сосна повалила и придавила двоих нападавших.
Рахмани немедленно кинул в прорыв пучок огня. Над поляной с треском и воем кружило не меньше шести веретен, каждое высотой с двухэтажный дом. Но только один смерч был настоящий, прочие Рахмани творил для отвода глаз.
Монахи не стреляли, не кидали металл. Видимо, нунций объяснил им, что бесполезно тратить стрелы и пули. Или приказал брать сына Авесты живым…
С треском позади круга нападавших упали еще несколько деревьев. Веткой с монаха сбило набок капюшон. Пока его приятели не восстановили щит из отражений, Снорри наблюдал корчащееся долговязое существо с двумя парами суставчатых рук, сломанным тонким туловищем и полным отсутствием головы. Еще двое монахов ползли через брусничник, оставляя за собой багровые полосы, а один угодил в собственный щит-отражение и вывалился обратно скелетом.
Смолистый бор полыхал, черный дым поднимался клубами, а к вновь образовавшемуся центру вселенной стремилось все, до последней травинки и мошки.
Рахмани пел в коконе из вертящихся листьев и сучьев. Он пел, полностью отключив мозг, послав свое истинное естество безумно далеко, в прохладный скит, притаившийся под горой. Там, на корточках, у остывшего очага, сидел улыбчивый старик с зашитыми веками и смеялся над миром.
— Учитель… — прошептал Саади. — Я вернусь, учитель… Помогите мне, учитель…
— Тебе не нужна помощь, — не размыкая губ, ответил далекий призрачный старик, и призрачные дрова вспыхнули в костре от прикосновения его мизинца. — Ты возвращаешься, и мы рады тебе.
Больше ничего Саади не успел сказать или спросить, он даже не был уверен, состоялся ли этот диалог на самом деле, потому что миг спустя его старания увенчались успехом.
Он сумел.
Он разорвал ткань сущего. Пусть ненадолго, на несколько песчинок, но в течение этого краткого времени несколько сотен деревьев, кустов, верхний слой дерна и изрядное количество воды втянуло в разрыв.
Несколько десятков гязов сосняка превратились в голую пустыню. Рахмани боялся только одного — чтобы в дыру не угодил водомер, но тот надежно закрепился среди прибрежных скал.
Со своего места Снорри видел, как дымная воронка разделилась снова. Снорри везде видел повторения своего друга, он уже потерял им счет.
Два Мизинца старался следить за происходящим, но сквозь нарастающий рев ветра не заметил, как воды озера вздыбились позади него волной, высотой не меньше десятка локтей, и хлынули на берег. Снорри обжегся, нахлебался грязи и еле прочистил нос. За первой волной катилась вторая, водомер оглянулся и жалобно заскулил, представив температуру ожидающей его ванны.
Кипящее озеро поднималось на дыбы, миллионы фунтов воды затягивало в дыру, пробитую ловцом. Вода ударила в уцелевшие отражения и повалила их. Позади, за отражениями, уже никого не было.
Ткачи позорно бежали.
Посланцы ордена торопились, но не все успевали. Последняя заколдованная сеть, повисшая над лесом отражений, смялась, спуталась, сама поддаваясь бешеному вращению воздуха. Кровавый дождь заливал поляну, со свистом к центру мира пролетали птичьи гнезда, капканы и дикие звери со сломанными лапами.
Вор из Брезе распластался, утопив конечности в песок, насколько это было возможно. Вывернув в сторону жилистую зернистую морду, которая совсем недавно была непримечательным лицом, он злорадно наблюдал, как ловчая сеть вырывается из лап удирающих ткачей и мешает им скрыться.
Четверых затянуло в воронку. В последние мгновения, уменьшаясь в размерах, они верещали, как попавшие в капкан кролики. Снорри попытался себе представить, куда вынесло посланцев папы, и содрогнулся. Остаться живым, но превратиться в ноль, в ничто, в пылинку…
Отражения прогибались и рушились одно за другим. Сквозь прорехи к центру воронки, к Рахмани тянулись настоящие деревья, вмиг облысевшие, потерявшие листья и иголки. Мелкий кустарник вырывало с корнем, распадались муравейники, качались валуны. С протяжным скрипом по гальке заскользила упавшая набок карета. Уцелевших посланцев ордена стало видно. Они заметались на облысевшем берегу, с трудом удерживая свои серые балахоны.
Снорри понял, что его тоже обманули в Брезе, ему показали не настоящих служителей креста, а подделку. Вот так номер — надуть главу воровской общины, после такого позора можно запросто лишиться короны и власти, заработанной с таким трудом!
Вдали, где напор ветра ослабевал, высокие фигуры в сером плыли над мхом и зарослями папоротника, не задевая и не тревожа их.
Они сбежали! Их осталось не меньше дюжины, они плыли, растопырив руки в позе спасителя, все скорее и скорее, пугливо оборачиваясь на страшного ловца. Рахмани кружил, бормоча стихи, которые Снорри принимал за страшные проклятия. Он кружил, стягивая вокруг себя ткань вселенной, сминая дерево, гранит и даже воздух, как школяр сминает промокашку.
В какой-то момент наступила тишина, но Вор из Брезе не поверил. Пока Рахмани не свалился рядом, полумертвый, с искусанными губами и воспаленными глазами.
— Пока они не вернулись. Мне… нужна… твоя… спина… — четко произнес Рахмани и потерял сознание.

19
ВТОРОЙ ПЛЕН

С центаврами у меня давние счеты. Хотя, если быть честной, — счеты у меня с низкорослыми подлецами гандхарва, лживыми обитателями страны Вед. А может быть, мне их следует благодарить? Ведь именно благодаря их набегу на становище торгутов я встретилась с Рахмани…
Впервые я увидела фессалийских полуконей на Великом пути шелка, когда мы со старой Матерью волчицей обитали в горном шалаше. Они гарцевали, в лентах и плюмажах, помахивая шипастыми палицами, вдоль афинского каравана, направлявшегося в летнюю резиденцию магараджи.
— Сотни амфор с вином, сотни амфор с превосходным маслом и сотни тюков превосходной шерсти, — бурчала Мать волчица. — Афинские караваны пропускают вперед, никто не хочет связываться с копытными бесами…
Я училась разжигать костер без дыма, отгонять заклинаниями кровососов, приманивала нам на ужин мелкое зверье, а Мать Красная волчица рассказывала мне о караванах, которые проходили внизу. Каждая ее повесть звучала, как шелест листьев, падающих из кроны Тысячелетника. Как известно, этот гигант живет в джунглях дольше всех, и листья его слетают не в период дождей, как у прочих деревьев, а тогда, когда Тысячелистник тоскует, и сухие свернутые листья его, похожие на свитки нильских пергаментов, — это горькие слезы по счастливым временам. Мать волчица грызла орешки, которые я собирала для нее на теплых прогалинах, и роняла сухие свитки легенд в мою семилетнюю душу.
Племена полуконей встречаются повсюду, от замерзающих в снегах камышовых степей Каспия, где их презрительно зовут полканами за сходство с дикими псами, и до болотистых чащоб Бомбея, где их называют гандхарва. В «Морских сказаниях», которые Рахмани покупал в книжных лавках Пекина, упоминается также о центаврах водяных, имеющих жабры и хвосты и обитающих на отмелях Желтого моря. А в песнях черноногих обитателей Южного материка прямо указывается на «четырехногих мокрых» женщин, что «кормят жеребят на бегу, одной рукой прижав к груди, а другой — отбиваясь от врагов»…
У них повсюду недруги, и ни один летописец не сообщает ничего доброго о племенах полуконей. Их бешеный нрав, их необузданное рвение к пляскам и возлияниям трудно укладываются в рамки государственности. Так говорит дом Саади, а я лишь повторяю его умные слова. Им подавай цветочные венки, оргии вокруг храмов их обожаемого Диониса и бессмысленные драки с соседями. Удивительно, что царю царей, Александру, удалось организовать племена подвластной ему Фессалии в военный союз и привлечь буянов на военную службу. Кроме войны, они толком ничего не умеют и не хотят…
После полосы бунтов и перемирий фессалийские центавры охраняли караваны Искандера, они же возглавляли строительство сторожевых полисов вдоль Шелкового пути и главных дорог, патрулировали мятежные провинции и наводили ужас на непокорных декхан Бухры и воинственных темников Орды. В свое время Искандер приблизил их вождей и выделил им для расселения огромные области в государствах, чьи имена развеяло, как пепел сгоревшей травы.
Кто сейчас вспомнит Спарту, Ионику и свободные полисы Родоса? По рассказам купцов, там мраморные плиты горделивых городов торчат из сорной травы, как огрызки резцов из вялых челюстей старух. Зато там полыхают костры Дионисий, и смуглокожие полукони дерутся на копьях, кнутах и палицах за право первой ночи с девственной весталкой…
К слову сказать, это наглое вранье, что центавры насилуют двуногих женщин. Мне довелось прожить среди вонючек гандхарва несколько томительных недель, когда время тянулось, как слизняк по гнилой коряге, и ни разу я не чувствовала на себе похотливый взгляд. Даже когда мы достигли цели путешествия…
…Память возвращает меня в ту мрачную ветреную ночь, когда старейшины торгутов во главе с ламой Урлуком собрались вокруг трясущегося мешка слизи. Совсем недавно эта зловонная куча была цветущей женщиной, но распавшийся уршад уничтожил свою хозяйку. Последыши прятались в становище, почти наверняка они затаились и готовились к нападению. Новорожденные последыши еще не так опасны, как взрослый уршад, их можно перехватить, но кто способен точно указать, когда у беса заканчивается период детства?
— Они не поползут в горы, — нарушил тягостное молчание высокий лама. — В горах слишком холодно, они там погибнут…
На руках у высокого ламы, крепко обхватив его шею лапками, дрожал от ужаса нюхач. Четверо монахов в желтых шапках ощетинились пиками, не подпуская никого к наставнику; еще стайка молодых бритоголовых спешила к нам с носилками.
— Демон превращений, демон среди нас! — вопили женщины.
— Демон сожрал дочь Торхола…
— Уршад, красный уршад!
Загорались сотни факелов, постовые уже запалили сигнальные костры, снопы искр рванули к созвездиям, точно собирались поменяться с ними местами. В мечущемся свете костров казалось, что ряды белых юрт кривятся и подпрыгивают. На самом деле, это развевались пологи из шкур и мягкие стены ходили ходуном, но не от пожаров, а от беготни наших соплеменников. Я говорю «наших», потому что для меня дербет Урлука давно стал вторым домом, а легкие хижины на сваях, построенные на берегах клокочущей Леопардовой реки, постепенно забывались, заволакивались пеленой повседневных тягот…
Но я никогда не забывала грозных напутствий Матери волчицы. Все мои скитания нужны были лишь для того, чтобы я вернулась к народу раджпура. Я должна была вернуться настоящей Красной волчицей. Сначала Дочерью, затем Сестрой и, если повезет дожить, — стану одной из трех Матерей. Если тебя убьют раньше, или сама погибнешь по глупости, значит, мы ошибались. Мать произнесла это почти спокойно, запихивая меня в мешок…
— Не бойся, не бойся, — поглаживал своего питомца лама, но нюхач все равно трепетал и повизгивал. Я уже знала от шаманок, что нюхачи так же подвержены опасности вселения, как и люди, даже в большей степени. Нюхачи почти ничего не страшатся, такая уж у них религия, но уршадов боятся панически.
Потому что уршад способен перейти в потомство беззащитных пупырчатых нюхачей. Это кажется невероятным, я сама разинула рот, когда услышала впервые, но это так. В человеке уршад зреет, пока его последыши не станут достаточно самостоятельными. Уршад — безмозглый демон, иначе он не убивал бы человека, а придумал бы, как выбраться из него незаметно. Но уршад убивает, и поэтому его безволосых, безглазых розовых малюток ждет вечная ненависть.
А бедняги-нюхачи не так рожают, как люди. Они же вообще не люди, они вынашивают своих малюток быстрее, а после рождения недоношенными развешивают в клейких коконах на стволах своих родовых деревьев. Со стволов и остроугольных листьев стекает дурманящий горький сок, от которого дохнут насекомые, его запаха сторонятся немногочисленные хищники Плавучих островов. Зато для недоношенных малюток сок полезен, а еще мамаши ночами подбираются к своим чадам и срыгивают им в рот пережеванную, перебродившую за день пищу. Молока у нюхачей нет, нет и сосков, такие уж они странные создания…
Нюхач чует уршада, так же как чует любого беса или смертного, но охотиться на сахарную голову с помощью нюхача нельзя. Находились умники, которые пытались, это заканчивалось катастрофой. Если бес вселится в бедняжку-девственницу, она его больше не чует. Затем бес долго себя никак не проявляет…
О, эта подлая бестия способна затаиться на годы! Уршад тихонько сосет кровь, а в какой-то день начнет расти и разорвет беднягу на части. Но это не самое большое горе. Хуже, если хозяин нюхача, какой-нибудь мандарин, царь или сатрап решает выдать самочку замуж и заработать на малютках, в которых так остро нуждаются передовые заставы Искандера на беспокойных границах Орды…
Уршад из тела матери переселяется в малюток. Я наслушалась кошмарных историй о том, как практически одновременно в трех полисах на Шелковом пути, в домах наместников, бес распадался в теле молодого нюхача, совсем недавно принятого на службу.
Уршад распадался и убивал всех. А потом, постепенно, по тавернам Шелкового пути докатывались сведения, от которых волосы вставали дыбом. Из того же выводка нюхачей, проданных в богатые дома и резиденции Хибра или Зеленой улыбки, тоже вырывались демоны и ночью устраивали резню…
Я слушала шаманок, и слезы капали с моих ресниц. Оказывается, гибель дюжины деток и гибель сотни человек — еще не самое печальное, что может произойти. Уршад в теле юной самочки нюхача может спать очень долго и перейти во второе поколение. А во втором поколении могут вырасти нюхачи, никогда не видевшие родных островов, но их туда могут взять охотники, вроде моего мужа Зорана. Их берут туда для поиска полянок с родовыми деревьями. Нюхач легко находит своих, и тогда проклятый бес, что прячется в нем, способен заразить последышами весь остров…
Поэтому высокий лама Урлук крепко прижимал бесценную девственницу к груди, не смея вернуться в юрту. Она была дороже для его родового дербета, чем все племенное стадо буйволов. Нюхач указывал, куда двигаться весной, какие долины уже очистились от снега, и на каких пастбищах поднимутся самые пышные травы. Нюхач за сотни гязов чуял металл вражеских клинков и чужой яд на наконечниках стрел, чуял вскрывшиеся реки и стада диких винторогих, попавших под лавину…
Он был бесценен, но уршада, забравшегося в женщину вдалеке от становища, почуять не умел. Таков этот подлый бес, один из самых хитрых на Великой степи…
Желтые шапки подбежали с нагретыми шубами, укутали их вместе и встали кругом, обнажив ножи. В становище визжали и плакали разбуженные дети, надрывались псы, в загонах шелестели гусеницы.
— Что делать?!
— Снимайте юрты, детей в круг!
— Нашли хотя бы одного?
— Одного закололи, он напал на шаманку. Ай…
— Наставник, вам надо уехать! Наставник…
— Я никуда не уеду, — немедленно откликнулся лама. — Я никуда не уеду от моего народа… — Он нагнулся к нюхачу и ласково заговорил с ней, поглаживая по ноздреватой лимонно-желтой спине. Я не слышала, что ответила самка, я во все глаза следила за действиями мужчин. Все взрослые мужчины становища рассыпались цепью с факелами и оголенными клинками, они собирались прочесывать громадное вытоптанное поле, на котором стояли десятки полуразобранных юрт, носились женщины и перепуганные животные.
Нюхач в руках ламы что-то ответила. Далеко не сразу до меня дошло, что желтая самочка указывает на меня, и все стоящие рядом тоже повернули головы в мою сторону.
— Девочка народа раджпур, — шаманка тряхнула грязными косами, и костяные обереги застучали на ее впалых щеках. — Всего лишь девчонка, она еще хворостинка, она пропадет…
— Она — Красная волчица, — отрубил лама, и впервые я видела у него непреклонный жесткий рот. Его губы всегда были мягкими, как ошпаренные перед варкой оранжевые сливы. — Нюхач почуяла четырех последышей, но уже потеряла след. Бесы умело впитывают наши запахи…
В этот самый миг ночное небо раскололось надвое. Хвостатая молния, словно плетка былинного богатыря Уйчи, хлестнула по хребту Сихотэ, по изголодавшимся без дождя полям, по сотням запрокинутых заплаканных лиц.
— Вселившийся демон, его дети среди нас…
— Уршад, это наверняка красный!
— Их не было почти восемь лет!..
— Как тебя звали жрицы раджпура? — наклонился ко мне лама. От него пахло медом и цветочной пыльцой, и он совсем не выглядел встревоженным, несмотря на то, что становище ходило ходуном. С половины юрт уже сорвало крышу, с запада и востока хворост горел сплошным кольцом, люди швыряли в огонь сундуки с одеждой… — Мы привыкли, что ты просто Девочка. Пожалуй, пришла пора дать тебе имя.
Я назвала ему свое прежнее имя. Наверняка, я называла его и раньше, но никто не запомнил его. Проходили месяцы и годы, но никто не запоминал мое имя. Я была просто Девочка до этой ночи.
— Начинается гроза… — Урлук отер первые капли с бритой головы. — Хочешь, тебя будут звать Женщина-гроза? На вашем языке это будет просто набор звуков, но ты всегда будешь помнить, почему получила такое имя.
Что еще можно вспомнить про ту грозу? Ах да, я нашла шестерых последышей. Я взяла себя в руки, слезы высохли на щеках, а спустя пару песчинок разразилась невероятная буря, с градом и трещотками молний, от которых злобные псы забивались под телеги и скулили, как слепые щенки. Слезы высохли, но я тут же промокла насквозь; вода хлюпала в моих соломенных чунях, вода шипела в погибающих кострах, вода с такой силой ударялась о жесткую бесплодную землю, что капли не впитывались, а отлетали обратно вверх, образуя хрустальное марево.
И вот, я шла по колено в этом сияющем море, тоненький лохматый подросток, впереди люди расступались, пряча под одеждой уцелевшие факелы, а позади, вытянувшись полукольцом, шли солдаты и монахи с саблями и пиками. Первого уршада я нашла под навесом, среди мешков с мукой. Собаки не чуяли его, и нюхач не чуяла его, потому что мерзкий последыш перенимал окружающие запахи. Мой нос тоже оставался глух, зато я слышала животом, как он сжимается, пытаясь заползти поглубже.
Да, я слышала его животом. Как слышат бесов Матери волчицы.
Я указала воинам, и розовую гадость изрубили на части, превратили ее в жидкий фарш. Потом я нашла еще троих, это оказалось несложно. Дождь все еще поливал, но гром отставал от молний все сильнее; стало быть, гроза покидала седалище между горными кряжами. У самой полосы мокрого тлеющего хвороста я остановилась, вдохнула побольше воздуха и помолилась духу леса, как учила меня Мать волчица. Сильно болела голова, ломило колени и локти, а из носа капала кровь. Я смотрела на розовеющий штрих восхода, на равнодушное сияние звезд между туч, на горы и плакала. Я смертельно устала, но плакала не из-за этого.
Когда я повернулась к людям, они все стояли позади, затаив дыхание. Несколько сотен, а может и тысяч. Высокий лама Урлук был приветливым хозяином, за его родовым дербетом вечно кочевали десятки повозок чужаков.
— В ком они прячутся, Женщина-гроза? — ласково спросил меня Урлук. По его плащу барабанили синие градины.
— Кто? — хрипло выкрикнула засаленная старуха, верховная шаманка. — Назови нам, кто! Иначе погибнут еще многие!..
Я назвала. Я ведь уже догадывалась, что тех двоих, кому во сне в рот, и не только в рот, залезли розовые гладкие твари, немедленно разорвут на части. Я просила у бедняжек прощения, хотя не помнила их имен. Это был последний раз, когда я просила прощения у жертв сахарных голов. Чтобы сорняк не проник на поле, следует безжалостно уничтожать всходы.
Первой жертвой стал сотник из Орды, он как раз приехал набирать будущих солдат для хана. Кажется, это был последний год, когда Улан-Баторский сатрап позволял ханам Орды набирать большую армию. Последний год, когда македоняне заодно с ханами выступили против бунтующего хинского государства…
Сотник принял смерть легко и достойно. Он просил позаботиться о его больной матери, и лама поклялся исполнить просьбу. Впоследствии я слышала, что Урлук действительно забрал пожилую женщину в свой арват, несмотря на то, что она происходила из джангурского рода. Перед тем, как убить сотника, Урлук пристально посмотрел мне в глаза; он хотел убедиться, что мы не зря убиваем безвинного человека.
Мы убили его не зря. Мне пришлось смотреть на все это до самого конца. Несчастному вскрывали живот кривым заточенным крюком, каким вскрывают животы подвешенным быкам и баранам. Детеныша сахарной головы обнаружили в печенке, его выволокли, прижали к колоде и неторопливо сожгли. Кто-то не поленился сбегать в юрту за горшком с углями. В какой-то миг мне стало…
Это нелепое чувство, но я не скрываю его. Я честно рассказала об этом Красным Матерям. Мне стало жалко малютку-уршада, мне стало жалко его, потому что в ту ночь люди вели себя не менее жестоко, чем его папаша. Его папаша вел себя, как безмозглый хищный бес, он использовал человеческую оболочку для спасения своего потомства. Но люди — не звери, они соображают, когда жгут беззащитную личинку углем, когда хохочут и радуются чужой смерти…
Второй уцелевший последыш схоронился в молодой женщине, молодой жене темника. Известно, что личинки сахарной головы могут проникать в тело разными способами… Темник как раз ублажал супругу, а потом счастливые молодожены уснули, не разомкнув объятий. Уршад проник в женщину через лоно любви, а песчинку спустя в стане обнаружили распавшегося и забили тревогу.
Когда я указала солдатам на шатер темника, он выхватил сэлэм, намереваясь меня изрубить, а его воины тоже схватились за оружие. Они не считали ламу Урлука своим наставником и, тем более, не считали его своим предводителем. Они верили камланиям и посетили наше становище, чтобы узнать о судьбе неродившегося еще ребенка. Молодая жена темника Орды несла в себе малыша…
Слава Оберегающему в ночи, он отвел от меня острия сабель. Затеялась драка, люди топтались в грязи, и багровые ручьи текли у них из-под ног. Смеющаяся луна укладывалась спать за пушистые покрывала гор, а навстречу ей лениво поднималась Корона, и обе они с удивлением и грустью смотрели, как люди отрубают друг другу головы и руки. Должна была умереть одна молодая женщина, а погибли одиннадцать человек. Охрану шатра перебили, и всякий из торгутов знал, что хан Большой Орды не скажет ни слова на курултае в защиту своего темника.
Одиннадцать человек погибли, женщину все равно выпотрошили, потому что, если этого не сделать, то спустя неделю или спустя три года она все равно стала бы сахарной головой, а последыши уничтожили бы весь род торгутов. Ведь из хроник известно, что город золотых шпилей, Цэцэ-Батор, заселили совы и лисицы после того, как людей сожрали последыши второго поколения. Когда жену темника потрошили, я стояла рядом и смотрела, шаманки не позволили мне отворачиваться. Ведь только я слышала последыша.
Ведь я — Красная волчица.
Потом меня едва не вывернуло наизнанку, потому что в женщине шевелился будущий ребенок. Последыш беса успел проникнуть в него, и в этом не было ничего удивительного, ведь ребенок вошел в женщину тем же путем, что и личинка. Старая шаманка засмеялась, когда личинку раздавили, а вокруг собралась толпа, и, позабыв про поваленные юрты, все стали обниматься и плясать. А меня закутали в шкуры, напоили целебными отварами на эфедре и молоке оленихи. Так меня поили шесть дней, а на седьмой день я открыла глаза и увидела на своей руке жучка-мухомора. Красный жучок с белыми пятнышками расправил крылья и взлетел, а я засмеялась.
Я засмеялась, потому что ощутила в животе чутье Красных волчиц. Чутье никуда не делось, оно превратилось в силу, и сила эта крепла. Я становилась старше, мое обучение продолжалось, и очень скоро мне предстояло отправиться в страну Бамбука, так сказал высокий лама Урлук. В становище меня никто больше не окликал без имени, все почтительно называли Женщина-гроза и устраивали несколько раз настоящую овацию, хотя до героини и до женщины мне было далеко. Мне казалось, что я никогда не вырасту такой старой, как внучка шаманки Ай, той уже стукнуло целых девятнадцать!
А еще меня долгое время не покидали мысли, что надо быть настороже, поскольку я всех спасла, и без меня, если мы уедем в страну Бамбука, некому будет защитить становище. Старый лама успокоил меня тем, что никто из наших пастухов и воинов зимой не покидал свои арваты, а следовательно, не мог принести заразу из дальних городищ. Он спросил меня, хочу ли я вернуться домой, в страну народа раджпура, и напомнил, что я не рабыня и вправе уехать. Тем более, засмеялся Урлук, что теперь ты сможешь украсть не одну, а сотню летучих гусениц. Мы посмеялись вместе, но сквозь слезы мы видели каждый в глазах другого тоску. Не оглядываясь, мы видели место, где были похоронены одиннадцать взрослых и неродившийся ребенок.
— Это ничего, — заметил лама и положил мне теплую ладонь на макушку. — В мире не так уж много вещей и событий, ради которых стоит прервать медитацию.
Тогда я не понимала смысл его речей, но всегда наслаждалась биением его доброго сердца. Его кровь не замедляла и не ускоряла свой бег. Лама Урлук частью себя всегда находился где-то вдали.
— Зачем мне в страну Бамбука? — Я еле сдерживала слезы. — Разве шаманки недовольны мной?
— Моя давняя подруга Красная волчица умеет видеть будущее лучше, чем я, — уклончиво отвечал старик. — Девочка должна получить образование…
— Получить что? — подпрыгнула я.
— Позже поймешь, — улыбнулся лама. — В стране Бамбука меня научили слушать, как два ветра трутся друг о друга, встречаясь на большой высоте. Меня научили спать, стоя на одной ноге на перевернутой миске, пока четверо пытались меня с этой миски столкнуть. Меня научили различать шесть степеней уважения и четыре вида презрения.
— А я?..
— И тебе предстоит научиться. Иначе ты вернешься домой, похожая на орех, пролежавший сухую зиму в рыхлой земле. Одна половина его кожуры блестит и просится в руки, а другая обросла плесенью и разложилась. Ты разве хочешь стать, как этот орех?
Я не хотела становиться орехом, красивым лишь с одной стороны. Я могла вернуться к Леопардовой реке сразу, но я предпочла учебу. Меня и нескольких других детей, учившихся при храме, повезли на гусеницах в страну Бамбука. Нам предстояло изучать язык и каллиграфию народа айна, искусство чайной церемонии и стоклеточных шашек, а что самое захватывающее — нам предстояло изучить искусство управления бородатыми драконами, которых разводят только в стране Бамбука…
Однако я так до сих пор и не выучилась верно заваривать чай и управлять драконом, поскольку мои планы поменялись после встречи с отрядом лесных гандхарва. Эти разбойники зарезали наших взрослых сопровождающих, о чем потом долго жалели, потому что немые рабы на подпольных рынках стоят немалых денег, а нас пересадили с гусениц на лам и растворились вместе с нами в джунглях.
Так я, вместо учебы в богатом доме желтокожих айна, попала в усыпанную навозом лесную деревушку гандхарва. И очень скоро меня продали на рынке.
Что еще ожидать от лошадиных задниц?

20
ШЕСТНАДЦАТЫЙ ОГОНЬ

Рахмани Саади покорно лежал на изуродованном берегу озера и ждал, когда восстановятся силы. В него угодило не меньше пяти мадьярских проклятий, но все они были направлены на усыпление и лишение подвижности.
Рахмани то проваливался в сон, то выныривал, слушая ворчливые причитания Снорри. Для того чтобы восстановить резервы организма, требовалось сосредоточиться, но сосредоточиться мешал сон.
Он снова перенесся туда, к ласковым огненным кипарисам и сыпучим песчаным дюнам, он втягивал ноздрями дразнящий запах жареной ягнятины и пьяный аромат хаомы, от которой время текло медленно, а кровь — быстро. Он снова проваливался туда, как доверчивая букашка проваливается в норку коварного муравьиного льва. Края воронки осыпались, мешая закрепиться и вынырнуть назад, и вот уже берег Кипящего озера стал недостижим…
Праведная мысль…
Праведное слово…
Праведное дело…
Его призвали.
…На окраине Персеполиса, там, где шестеро жрецов в белых халатах, сменяясь, круглосуточно охраняют вход в храм, у самого подножия высеченной в скале лестницы ждал Учитель. Слепец сидел спиной к Рахмани, на скромной циновке в глубокой тени, но ученик сразу его узнал. Рахмани намеревался приветствовать Учителя, но тот, не оборачиваясь, сделал запрещающий жест рукой. Потом он встал и поманил гостя за собой.
Они поднимались по ступеням, отполированным ступнями тысяч детей Авесты, а вокруг замирали запахи и звуки. Вокруг стояла именно та, хрустальная тишина, внутри которой Рахмани никогда не мог понять, спит он или присутствует в храме воочию. Учитель призывал его крайне редко, на это уходила колоссальная энергия, причем с обеих сторон. Встреча во сне изматывала обоих, у Рахмани после пробуждений шла кровь носом, ноги дрожали, как у горького пьяницы, а комната, если сон валил его в помещении, кружилась вокруг неистовой каруселью. За четыре года по исчислению Зеленой улыбки Слепой старец призывал трижды, и всякий раз возвращение сопровождалось острой болью.
— Праведная мысль… — прошептал Рахмани, с наслаждением вдыхая такой сладостный и такой будоражащий запах священного напитка. Свежая эфедра еще не отдала горечь, еще только готовилась пролиться на алтарь.
— Праведное слово… — откликнулся Учитель. — Не беспокойся, сегодня мы не займем у тебя даже волоска из левой брови. Ты достойно вел себя, но впереди препятствие, с которым тебе не справиться.
— Учитель, я должен догнать Камень…
— Сначала ты должен найти шестнадцатый огонь.
Рахмани сразу поверил и перестал беспокоиться.
Он шел за Учителем и предавался тихой радости. Он был дома.
Храм только казался огромной скалой; на самом деле, внутри он представлял собой довольно скромное, куполообразное помещение, несколько облагороженную естественную пещеру. Ступени привели в прихожую для созерцания, где надлежало снять обувь и умыться. Над головой ловца смыкались оштукатуренные стены, идеально чистые белые полы сияли, прохлада хранила торжественное молчание, а аромат прогоревшего сандала наполнял легкие сладкой истомой. Даже кашлянуть тут казалось кощунством. Учитель снова поманил за собой и спустился в треугольный зал.
В левом углу, в глубокой нише, на каменном алтаре стояла громадная латунная чаша. Алтарь походил на игрушечный четырехступенчатый дворец из цельного камня. Двое помощников Учителя, оба в белом, в белых перчатках и повязках на лицах, поклонились коротко и вернулись к своим обязанностям. Длинными изогнутыми щипцами один поправлял вечно горевший огонь и бережно подкладывал из корзины поленья из редчайших пород дерева. Вдохнув густой, настоянный на хаоме и сандале воздух, Рахмани тут же вспомнил, как на шестом году обучения ему была дарована милость доставлять в храм корзину с дровами. Он вез ее в сопровождении четверых рослых сторожей и все равно трясся от страха, что сандал отсыреет или потеряет аромат…
Второй жрец читал гаты. На нижней ступени алтаря, гордясь сияющими переплетами, в ряд лежали «Ясна», «Яшта» и «Видевдата» — священные книги детей Авесты. За алтарем на выскобленной стене висела огромная фигура крылатого Ормазды, в тиаре и с гривной в руках. Премудрый господь сурово взирал сквозь блики огня на вечную борьбу своих, темного и светлого, сыновей.
Рахмани упал на колени.
На Учителе были белая тюбетейка, перчатки и белая повязка на лице, такие же, как на младших жрецах. Молодой жрец прервал чтение, для того чтобы ссыпать пепел от сгоревших дров в специально подготовленную шкатулку. Ароматный дым взлетал причудливыми ветвями к отверстию в куполе. Учитель указал Рахмани его место позади себя.
— Я ждал, когда ты начнешь твое возвращение, как ждем мы шестнадцатый огонь, — нараспев, негромко, произнес главный жрец. — Праведное дело начинается с праведного слова. Праведное слово начинается с праведной мысли…
Саади моментально узнал полузабытый в народе древний язык, на котором вели богослужение уже несколько веков. От приветствия, которым пользовались только дома, сразу же стало светло и уютно. Рахмани уже не волновало, спит он или наяву вернулся на Хибр…
Шестнадцатый огонь.
Слепой старец прочел еще три гаты, простерся ниц перед огнем и только после этого степенно отправился вниз. Вниз, в темноту закрытого для всех лабиринта. Рахмани двигался следом между двух рядов вооруженных копейщиков; острие каждого копья утром смазывалось свежим ядом, яд благоухал, как нежное манговое масло. В верхних галереях лабиринта еще дозволялось появляться служителям храма, а стражники были уверены, что охраняют кладовые с благородным сырьем…
Здесь не чадили лампы, и Рахмани сразу почувствовал свою беспомощность. Это не было особенно неприятным или гнетущим, но с каждой ступенькой он словно расставался с частью одежды. Под слоем плодородной земли, под основанием скалы, находилось нечто, отнимавшее способность к магии. Все, чему учили Рахмани в пещерах, все, что он вдалбливал в себя долгие годы на жестких циновках, все это разом исчезало, стоило приблизиться к месту учебы.
Склепы Одноглазых старцев…
Тот глаз, за который старшие жрецы получили свое прозвище, был всего лишь искусной имитацией, красивым рисунком на лбу. В действительности, обитатели пещер были слепы, но не от рождения, как полагали глупые торгаши, собиравшиеся по субботам в чайханах. Те, кто нарисовал себе глаз на лбу, успели увидеть главное в своей жизни и добровольно лишили себя зрения.
Они повидали шестнадцатый огонь… По легендам, каждый из древних царей владел собственным священным огнем, зажигаемым в годовщину начала царствования. К тому моменту, когда сын старого дома Саади огласил мир своим первым криком, в Персеполисе давно забыли последнего царя парсов, которому покровительствовал мудрый Ормазд. Султаны Горного Хибра не потерпели бы двоевластия, даже вполне театрального. А поскольку не было царя, главный священный огонь Бахрама поддерживали те, к кому отправили учиться одиннадцатилетнего Рахмани. Седобородый Учитель тогда был вторым жрецом, но уже тогда его имя Рахмани даже во сне произносил с большой буквы.
Учитель и рассказал ему про шестнадцатый огонь. Главный огонь Бахрама составлял основу священных огней провинций. Так было века назад, и так будет, пока на тверди Хибра живут дети Авесты. Огонь Бахрама составляли шестнадцать видов огня, которые жрецы собирали из домашних очагов, принадлежащих разным сословиям. Рахмани исполнилось тринадцать, когда ему впервые доверили замыкать белую процессию, собиравшую пламя. Месяц Сириуса как раз уступил месяцу Бессмертия, цикады бесновались в огненных кронах кипарисов, а сыновья премудрого Ахурамазды, Спента-Майнью и Ангро-Майнью схватились в особенно жестокой битве над краем горизонта.
Как всегда, им сопутствовали воинства мрачных дэвов и светлых ахуров, и пусть скучные студиоузы университетов Зеленой улыбки называют это зарницами, или естественным газовым свечением, юный помощник жреца был твердо уверен в магической природе вечерних небесных сполохов. Жители городка высыпали на улицы, двери отворялись, и не только двери домов, где обитали дети Авесты, но даже последователи пророка высыпали поглазеть на церемонию. Учитель заходил в дом, где жил страж городских ворот, затем немного огня бралось из дома горшочника, из дворца богатого торговца коврами, из лачуги бедных крестьян, из шатра лекаря…
Тринадцатилетний Рахмани очень гордился тем моментом, когда верховный жрец приближался к дому старого Саади, и отец, в праздничной хлопчатой рубахе, подпоясанный белым кушаком, выходил навстречу процессии, чтобы одарить чашу Бахрама толикой своего семейного огня. Серебристые глаза отца лучились, из-под платка мелкими завитушками спускалась на грудь раздвоенная борода, а позади него улыбалась счастливая мать…
Пятнадцать частей пламени собирали служители Праведного, пока мрак не распускал звездные крылья над миром. Тогда же стихала вечная битва ахуров, воцарялись покой и благодать. Процессия неторопливо возвращалась в храм, мускулистые руки младших жрецов высоко поднимали чашу, чтобы все дети Авесты могли видеть и впитывать силу, так необходимую им для победы над злом. Над остывающими улицами и площадями разносилось пение, оно крепло под вибрацию струн рубабов и бой кожаных барабанов. Огонь возвращался к алтарю, а там уже ждала его свежая, только что приготовленная хаома, его ждали на коленях мальчики и старцы, в очищенных и освященных одеждах и масках, и оставалось только одно…
Добыть шестнадцатый огонь.
Шестнадцатый добывать тяжелее всего, он происходит от удара молнии о дерево, что само по себе — большая редкость. Однако без шестнадцатого огня чаша Праведности неполна, и три худшие ипостаси: зависть, лень и ложь могут одолеть человека. Если Ангро-Майнья возьмет верх, за ним последуют послушные ему ночные дэвы, и на тверди восторжествует мрак. Не тот мрак, что покрывает леса и степи после бегства Короны, а мрак в сердцах, который потом не развеять никаким огнем. Во мраке не родится спаситель Саошьянт, не одержит победу над Ангро-Майнья и не воскресит мертвых…
…Саади погрузился в воспоминания, позабыв, что на Зеленой улыбке его телу надо спешить. Что, судя по его внутренним ощущениям, женщина двух имен, Женщина-гроза, Марта Ивачич, совсем недавно пропала на Хибре, чтобы возродиться в реке Великой степи, и прошла по тому каналу, который он построил специально для нее, что Камень ее действительно умирает и умрет прежде, чем достигнет нужного места…
— Иди за мной. — Слепой старец тронул гостя за рукав и первым начал спускаться на второй этаж подземных галерей.
И как всегда, Рахмани упустил момент, не запомнил поворот в лабиринте, после которого начиналась крутая лестница.
Учитель ставил ноги настолько уверенно, что человек со стороны никогда бы не догадался о слепоте верховного жреца. Старик в белом уверенно сворачивал в полной темноте, несколько раз спрыгивал в узкие щели, затем поднимался вверх по отвесной стене, используя крошечные выемки в камне. Рахмани едва поспевал за Учителем, стараясь не отстать, но, тем не менее, несколько раз ощутимо стукнулся ногой и лбом.
Чем глубже они спускались, тем хуже ориентировался ученик. Рахмани заметил это, еще когда попал сюда впервые, совсем безусым юнцом. Вся его отвага и уверенность в собственных силах тогда мигом испарились. В пещерах не работало ни одно заклинание, здесь не светились магические круги невидимости, укол стали не находил сердце, а крик, вырвавшись изо рта, принимался порхать вокруг человека, как преданный птах, упрямо не долетая до стен.
…Слепые старцы умело прятались от мира, не допуская к себе не только иноверцев, но даже младших жрецов своего храма. Младший Саади не принадлежал к сословию жрецов, его отец был потомственный ученый и переписчик «Книги ушедших». Но именно Саади-старший когда-то разглядел в мальчике тайную способность и в восхищении воздал трижды великую жертву, убедившись в своей правоте. После трех дней служения отец посадил ребенка на золотого верблюда, вознес хвалу Аша Вахиште, покровителю огня, и отвез мальчика в храм.
— Мне велено передать, что ты не ошибся, — сообщил ему младший жрец еще три восхода спустя. — Также мне велено передать, чтобы ты молчал о случившемся, и да сохранит тебя Премудрый.
Дом Саади убедился, что его предчувствия были верны. Мальчик обладал даром, и этот дар не следовало терять. Отец ночевал перед входом в храм, не подпуская к себе слуг и дав зарок молчания, а Рахмани в это время впервые в жизни беседовал с Одноглазыми. Тогда он еще не догадывался, кто говорит с ним в темноте, но хорошо запомнил страх при спуске вниз…
…Прошло столько лет, а Рахмани Саади опять боялся. Наверху мало кто верил в существование пещер, но те, кому довелось побывать даже в верхнем уровне галерей, не испытывали желания вернуться туда снова. Разные носились слухи, и даже младшие жрецы, преданные огню с раннего детства, никогда не забредали в скальный лабиринт. Большинство из старших жрецов, дослужившихся до своего высокого положения к концу жизненного пути, так и не удостоились чести обнаружить лестницу на второй уровень галерей.
Только те, кто встретил шестнадцатый огонь.
Увидеть дерево, зажженное молнией, — это было не единственное и самое легкое условие посвящения. Истинный посвященный добровольно заточал себя в склепах, вырубленных под скалой в глубокой древности, и добровольно лишал себя зрения, как только приходил к выводу, что глаза ему не нужны.
А зачем глаза тем, у кого они не высыхают от слез?
Тем, кто умел вытаскивать людей из сна, глаза были не нужны. Тем, кто умел порхать по чужим снам невесомым пером, выбирая себе любого в собеседники или высасывая из человека его желания, глаза мешали сосредоточиться. Старцы легко заговаривали водянку, бешенство и черную оспу, применяя совсем иные органы чувств. Но не врачевание было их главной задачей, и уж никак не помощь отдельным страждущим. Из собственных чаяний Учителя продолжали ткать серую паутину, начатую их давними предками, и заносили на нее невидимыми перьями все, что встречалось им в дальних странствиях по всем трем твердям.
Они посвящали десятки лет одной мечте — поиску Янтарного канала на четвертую твердь.
Рахмани не хотел выкалывать себе глаза, не умел отрешаться от мира, останавливая ток крови и дыхание. Он не умел сам выбирать себе сны и путешествовать в снах по всей планете. Он не умел призывать грозу, чтобы она размыла дороги, или замораживать водопад, чтобы по нему успела проскакать кавалерийская ила. Он так и не научился драться отражениями, как дерутся доминиканцы, и не научился прятаться во вчерашнем дне. Он докладывал Слепым старцам о каждом подарке Тьмы, найденном им на Зеленой улыбке, о каждом упоминании о четвертой тверди, но так и не нашел ничего стоящего.
Зато Рахмани Саади обладал даром, которому позавидовали бы все Слепые старцы, если бы не вытравили способность к зависти. Он обладал даром, за который отдали бы половину своего золота султаны и шейхи Хибра, а также император Рима и прочие короли Зеленой улыбки. На это редчайшее качество ловца и рассчитывали Слепые старцы, читая пальцами на невесомой серой паутине результаты вековых вычислений. Все приметы указывали на Рахмани, сына дома Саади, человека, хранителя «Книги ушедших», получившего в подарок смертоносную улыбку…
Он один умел находить Янтарные каналы.

21
ГИППАРХ ПОЛИКРИТ

Камень пути умер.
Но до того, как я это обнаружила, и после того произошло столько невероятных событий, что мое горе слегка сгладилось. Я ведь понимала, что он не выдержит долгого пути…
К дворцу наместника нас доставили с таким почетом, что я едва не прослезилась. За ближайшим поворотом дороги ждала квадрига, запряженная в боевую беотийскую колесницу, только со снятыми серпами. Очень давно, до замужества, мне довелось видеть, как две отборные фаланги Аристана разогнали на таких колесницах несколько туменов Синей Орды. Был смутный период, когда Синяя орда пыталась яростно опротестовать решения последнего курултая, взбесившиеся младшие сыновья хана жаждали реальной власти и повели кочевников на приступ Батора. Моголы набрали в свои отряды всякий сброд, начиная от бездельников хунну и заканчивая беглыми склавенами. Как и следовало ожидать, хан Золотой орды запросил помощи у наместника, сатрапа Леонида, а когда сатрапа отрывали от любимой игрушки, он приходил в ярость. Наместник поднял ожиревшие фаланги, но пехота явно не успевала одолеть сотню миль за два дня. Ближайший Янтарный канал не пропускал больше шести человек зараз, да и кроме того, периодически выкидывал фокусы — вместо Батора мог вышвырнуть в Уссурийскую тайгу, в лапы неистовым айнам…
Тогда Леонид вызвал гвардейские серпоносные колесницы. Передовая ила совершила невероятное: они рысью пронеслись до границ империи Хин, не останавливаясь даже для водопоя. Они обливали спины коней из бурдюков, давали им на ходу жевать конскую шишу и мочились с бортов колесниц, тоже на ходу. Колесницами командовал постаревший сейчас, а тогда бодрый и буйный диадарх Аристан. Он перехватил пылящее разрозненное войско Синей орды на краю знойных песков Карокорума. Колесничие рванули, даже не успев выстроиться в боевой порядок, и ворвались в самую гущу неприятеля, нанося жуткие раны закаленными вертящимися серпами.
Я нежилась на шелковых подушках под опахалами нубийцев и кушала виноград из рук сатрапа. Так было нужно, и я изображала самую преданную наложницу, хотя Леонид меня никогда не покупал, а если бы попытался, то немедленно получил бы укол кураре в свой жалкий хвост. Так было нужно для Красных волчиц и для народа раджпура. Я кушала виноград из рук наместника, и благодаря этому ни одна пехотная фаланга не была расквартирована в долине Леопардовой реки.
Иногда мы поступаем не так, как велят чувства, но двум мужчинам моей жизни лучше об этом не знать. Мой пропавший супруг Ивачич в то время грыз невкусную науку на первом курсе прусского университета, а мой суровый любовник Рахмани в очередной раз отправился на поиски истинной чести…
Сатрап пригласил меня с собой, потому что я так захотела, хотя сам он предпочел бы переждать восстание за толстыми стенами одного из гарнизонов, раскиданных по лояльной хинской империи.
Колесницы разрезали пешее войско ордынцев, как теплое масло. Серпы стригли с такой скоростью, что многие раненые продолжали преследовать врага, не замечая, что остались без руки или ноги. Бой за меру песка превратился в бойню, хотя ордынцы перестроились и им даже удалось опрокинуть несколько квадриг.
Дротики летели тучами, ударяли о чешую коней, иногда возничих сбивали выстрелами из акребуз, но огнестрельное оружие у ордынцев было отвратительным, их порох вонял, но не взрывался. Колесницы пронеслись до самой границы глубокого песка, там уцелевшие развернулись и вторым заходом врезались в толпу. Темникам хана удалось навести относительный порядок, пешие войска расступились под прикрытием конницы, но тут Аристан ввел в дело притаившихся огнеметчиков.
Больше сотни бомб, начиненных порохом и железными шипами, были раскручены на пращах и выпущены одновременно в самую гущу вражеских рядов. Второй залп, и почти сразу — взрыв такой силы, что заложило уши, а лошади в испуге присели. Сатрап Леонид засмеялся и захлопал в ладоши. Для управителя тысячемильных территорий он вел себя глуповато, подобно шестилетнему ребенку. По всей видимости, ему доставляло удовольствие зрелище оторванных голов и обрывков кишок.
Я делала вид, что невероятно увлечена дешевым коралловым ожерельем, которое мне этот мешок с соломой подарил с таким видом, словно положил к ногам пару провинций. Я перебирала кораллы и следила за тем, как колесницы затаптывают и режут на части разбегавшихся моголов и хунну. От воя и смрада гудела земля. Наша ставка разместилась на высоком утесе, сверху было прекрасно видно, как преданная Аристану гвардия кружит по большому кругу между сотнями мертвых тел, а в центре круга готовятся защищаться взбунтовавшиеся ханы.
Но защищаться и умереть, как подобает гордым степнякам, им не позволили. Их расстреляли из акребуз, методично и расчетливо, а затем добили ножами. Леонид с высоты утеса кивнул своему диадарху, и верный пес исполнил приказ с похвальным усердием. Он уничтожил не только воинов, он перерезал даже обоз, женщин с кухонь и стариков, сапожников и ткачей…
Корона расплавленным диском погружалась в далекие барханы, и брызги крови на фоне ее лучей вспыхивали адскими радугами. Это было почти красиво, если бы не было так ужасно. Отважный диадарх Аристан подавил бунт, а головы мятежных ханов принес сатрапу на щите. Их швырнули псам, уцелевших моголов разоружили и отправили нижними гребцами на триремы. Я кушала виноград, смотрела, как растет гора трофейного оружия, а на взрыхленное копытами и сапогам и поле мне смотреть не хотелось. Там нищие пелтасты Аристана, шваль и копоть македонских городов, копьями добивали раненых. Волчьи стаи уже кружили поблизости в ожидании щедрого ужина, когда наша колесница спустилась в Янтарный канал.
Я кушала персики из рук сатрапа, он обожал смотреть, как персиковый сок струится у меня по шее и по груди. Я кушала персики, хохотала над солдафонскими шутками и думала, не рановато ли Красные волчицы затеяли смуту среди племен, населявших Соленые горы. Сопротивляться армиям Искандера по-прежнему никто не мог. Я несла эту новость вождям народа раджпура, поскольку Красным волчицам следовало знать все…
…Эти невеселые воспоминания промелькнули в моей мокрой, уставшей голове, когда катафракт в чешуйчатой броне и звенящей бармице, обнимавшей его лицо наподобие женского платка, спешился и помог мне взобраться на колесницу. Туда же затащили полумертвого Тонг-Тонга и корзину с невозмутимым нюхачом. На миг мне почудилась багровая кровь на ободах, на спицах и внутри, на кожаном сиденье, но видение так же быстро пропало. Вполне вероятно, это была одна из тех самых боевых повозок.
— Госпожа… — Тонг-Тонга мутило. Он свесился за борт колесницы, расставаясь с остатками влаги. Центавры равнодушно наблюдали за нами сквозь прорези в шлемах. — Госпожа, я виновен в том, что нас схватили… Я не в силах драться с ними…
— Ты не виноват, мой храбрый Тонг-Тонг! — Я смочила платок и протерла ему лоб. — Мы могли победить десяток диких буйволов, но никто не устоит против сотни бешеных слонов. Я не владею таким волшебством, чтобы усыпить целое войско.
— Но ты… ты могла скрыться… ты могла стать невидимой…
— Женщина-гроза, он умирает, — холодно брякнула Кеа. — И для живых лучше, чтобы он умер не рядом. Мертвые отдают свое эхге… не умею перевести на ваш язык.
— Я знаю, но не могу же я его тут бросить! Или ты предлагаешь его прирезать?
— Госпожа, лучше убей меня сама… — Тонг-Тонг скатился мне под ноги. Его щеки и лоб стали цвета незрелого банана.
— Ты не понимаешь, глупец! — Они оба начали меня сердить. Они, кажется, не понимали, что бежать мне на Великой степи было некуда, кроме как домой, вниз по течению Леопардовой, к деревням народа раджпура. Да, если бы я сбежала одна, то нашла бы Красных волчиц быстрее, чем мои неказистые големы. Но месть сатрапа Леонида не заставила бы себя ждать.
Причем я прекрасно представляла подлую тактику македонян. Зная о силе Матерей волчиц, они не пустили бы на верную гибель в чащу своих храбрых гоплитов, а вызвали бы презренных черноногих на летучих ящерах. Именно таким образом шестнадцать лет назад по исчислению Великой степи наместник в Бомбее как раз и расправился с очередным бунтом полуконей гандхарва. Их просто закидали с воздуха голодными личинками гоа-гоа-чи и проклятьями серой проказы. Не прошло и недели, как из Александрии в Бомбей, через Янтарный канал, просочились два полка гоплитов во главе с таксиархом Константином Бешеным. Они растянулись цепями, они несли бутыли с огнем и бутыли с тьмой. Им уже никто не мог оказать сопротивления. В трех деревнях гандхарва еще оставались уцелевшие, их сожгли живьем.
Мне нисколько не хотелось увидеть ящеров над деревнями народа раджпура. Я послала големов за помощью, но вовсе не желала гибели своим родичам…
Естественно, мне пришлось выкопать из-под корней ларец с Камнем и предъявить находку обоим военачальникам. Уже тогда мне показалось странным, что диадах не отнял Камень сразу, а разрешил забрать центавру. Сопротивляться превосходящей силе было просто смешно. Диадарх Аристан поглядел издалека, равнодушно, не слезая с коня, и даже не кивнул. Алый Камень занимал его не больше, чем нелепая драгоценная безделушка, которыми были набиты его походные сундуки. Ему приказал император, и этого было достаточно. Зато, стоило возничему тронуть коней, гиппарх Поликрит подскакал вплотную и навис надо мной тысячей фунтов своих яростных мышц.
— Открой, — холодно приказал он.
Будь мы один на один, за один такой тон я, не колеблясь, убила бы его.
— Открой, — повторил центавр и отстегнул шлем. Он повесил его на боку, зацепив при этом кифару. Инструмент издал мелодичный приятный звук, так не вяжущийся с топотом десятков копыт. Это удивительно, но у Поликрита оказалось почти приятное лицо. Вполне осмысленное выражение, и даже угадывалась некая печать благородства. Впрочем, я насмотрелась на благородных вельмож, привычных к самой низменной лжи, и не сильно обрадовалась.
Начиная от червеобразного кадыка, скрытого гибкими пластинами брони, шея гиппарха была почти полностью свободна от короткой, переливчатой шерсти и имела цвет молодой дубовой коры. Гриву Поликриту заплетали, как и положено начальнику его ранга, в сорок восемь косиц, каждую украшали перевязью с сердоликом и утяжеляли свинцовым грузилом. Обросшая пушком нижняя челюсть заметно выдавалась вперед, на нижней губе красовались две татуировки — изображения солдатского бога Митры и весельчака Диониса. Если не поднимать взгляд выше, то…
Одним словом, его рот отличался дерзкой, опасной красотой, насколько я понимаю толк в мужских ртах. Его громадную голову почти не портили раскосые выпуклые глаза, расположенные по бокам черепа, почти как у настоящей лошади. В остро торчавшем левом ухе при каждом шаге позвякивали серебряные кольца.
Поликрит скомандовал подчиненным, и нас оставили одних. Впереди жестко, упруго вздымались крупы, украшенные цепочками с бахромой, позади тоже пылили, голова к голове, но вокруг колесницы образовался просвет. Кеа помалкивала в корзине, Тонг-Тонг трясся, как студень, и пахло от него все хуже. Мой всадник походил на ящерицу, собравшуюся отбросить хвост.
— Покажи мне это, — гиппарх указал на ларец пальцем; его указательный палец был толщиной с мою кисть.
Что мне нравится в фессалийцах, в отличие от их карликовых родственников гандхарва, сыны Диониса всегда идут иноходью. Со стороны это торжественное и весьма яркое зрелище — наблюдать, как в клубах пыли, в сверкании кольчужных попон разворачивается боевая фаланга центавров. В такт постукивают о землю шишаки палиц, рявкают горнисты, обозначая остановку для каждого следующего ряда, напевно подают голос младшие командиры, выравнивая строй. В такт, синхронно, как будто умноженные сотней зеркал, поднимаются левые передние копыта, и на песчинку становятся видны железные подковы, усиленные изогнутыми шипами. Затем так же неторопливо и синхронно поднимаются правые копыта…
— Ты слушаешь меня, Женщина-гроза? — оказывается, гиппарх уже некоторое время пытался привлечь мое внимание и делал это с предельной для него вежливостью.
Я вторично отперла ларец, внутри он совсем не промок. Однако Камень был влажный и как-то сразу мне не понравился. Я потянула ногтем за створку. Камень послушно раскрылся, но… не запел.
— Он умер, — внятно произнесла в своем плетеном домике Кеа.
— Прикажи своему нюхачу, чтобы говорил на цивилизованном языке, а не лаял, как лисица, — загремел гиппарх.
Я отважно потрогала хрустальные выступы и впадинки. Хрустальный глаз потух, он не пел больше песен и не подмигивал мне.
— Он умер, — сказала я и сама не узнала свой голос. — Он наглотался воды. Он стал бесполезной ракушкой.
Я солгала. Влага не коснулась подарка. Он просто устал, как устают даже самые крепкие горы.
— Ты пытаешься меня обмануть, женщина? Ведь есть способы оживить забаву, разве не так? — Центавр протянул громадную ладонь. Сундучок уместился на ней целиком, как на столике.
— Он хитрит, Женщина-гроза. Но не только с тобой… — шепнула Кеа.
И тут до бестолковой Марты Ивачич начало что-то доходить. До меня вдруг дошло, что гиппарх говорит слишком тихо, словно не желает, чтобы нашу беседу подслушали подчиненные. Центавры рысят совсем рядом, плечом к плечу, вдоль обеих обочин, закрывая мне обзор. Они страшно грохочут подкованными копытами по камням, а Поликриту, похоже, это даже нравится. Нашей квадригой правит один из всадников диадарха, он отвернулся и тоже ничего не слышит. Еще до меня доходит, что мы свернули. Мы уже не едем в сторону Соленых гор, в долину, где разлегся Шелковый путь, мы свернули налево. Здесь новая, отличная дорога, шириной примерно в сорок локтей, она облицована черепаховым мрамором, по обочинам вырублен лес и сожжены мелкие кусты. Я слишком долго не появлялась на берегах Леопардовой реки, я позабыла скорость, с которой наместники Искандера возводят каменные чудеса.
— Куда нас везут? — спросила я.
— В новый дворец наместника. В крепость Молг, хотя ее еще недостроили, — охотно отозвался центавр. — И не надейся на своих глиняных кукол, женщина. Я отдал приказ, их перехватили с другого берега реки. Мы перегородили реку сетью, ха-ха-ха!
Я не все разбирала в его растянутом чавкающем македонийском языке, но насмешка одинакова всюду и не требует перевода. В этот миг я готова была плюнуть в него иглой с кураре. Меня остановило то, что у Тонг-Тонга из носа начала хлестать кровь, и пришлось им заняться.
— В крепости мы окажем твоему чернокожему помощь, — добавил гиппарх. — Но не пытайся призывать своих безумных подружек, если не хочешь, чтобы я вызвал летучих ящеров. Они сожгут ваши вшивые деревни, выкорчуют лес и польют почву тьмой, чтобы веками ничего не росло. Низовья Леопардовой реки превратятся в лежбища скорпионов. Ты этого хочешь, женщина? Я перехватил твоих глиняных кукол, не сомневайся…
Я закусила губу. Он словно читал мои мысли, и он был прав. Судя по всему, мне следовало отблагодарить гиппарха за спасение нескольких сотен жизней. Я несла Камень только Матерям волчицам, а пострадали бы невинные малютки.
— Почему же диадарх Аристан не забрал у меня подарок уршада? — осмелела я, видя, что гиппарх не склонен нас покинуть. Он скакал рядом, грозно сжимая набалдашник палицы, которую я не оторвала бы от земли и двумя руками. При каждом шаге его роскошная грива колыхалась, и ослепительный свет Короны дробился в ней на мелкие нити. Высоко в изнывающем от зноя небе кружили два стервятника, и мне это совсем не нравилось.
— Таков приказ.
— Почему он доверил камень тебе? Или сатрап Леонид доверяет теперь центаврам больше, чем людям?
— Таков приказ.
— Он боится, Женщина-гроза… — хмыкнула отважная «груша».
— Чего ты боишься, гиппарх? Ты такой сильный…
Сказать центавру, что он трус, — один из легких способов свести счеты с жизнью. Даже если плохо выговариваешь слова. На косоглазом, лошадином лице затрепетал нерв, но Поликрит удержал себя в руках. Кажется, я угодила в больную точку.
— Молчи, женщина, если хочешь доехать до крепости живой!..
И я замолкла.
Следующие два часа мы тряслись и вдыхали пыль. Периодически, надо отдать должное Поликриту, нас любезно обливали из бурдюков теплой водой, отдающей гнилью, но я была рада и таким ваннам. Кеа недовольно лопотала в своей корзине, а Тонг-Тонг тяжело дышал и почти не открывал глаз.
Я пыталась думать, но мысли растекались вяло, как ручейки постного масла из разбитого кувшина. Я спрашивала себя, как же поступить дальше, я призывала на помощь всех духов раджпура и на всякий случай — даже богов склавенов, чьи изваяния расставлены в садах дома Ивачичей. Но ничего не помогало.
Вдохнуть свет в Камень пути могли лишь Матери Красные волчицы, причем не все, а только Мать Айноук и Мать Кесе-Кесе, потому что достигнуть состояния сухого голодного дерева можно лишь к возрасту семидесяти семи лет, и то неизвестно, научишься ли добывать огонь одним напряжением мысли. Каждая Дочь волчица, начиная с семилетнего возраста, учится добывать огонь, но это совсем не то убийственное пламя, который хранит в своих нежных шершавых ладонях Рахмани Саади, и совсем не тот дружелюбный, прирученный жар, что согревает лачуги бедняков и дворцы магарадж. Этот огонь внутренний, прохладный и почти бесшумный, но от этого не менее смертоносный. Он заставляет волосы подниматься дыбом, он неуловимым аспидом бросается с неба и поджигает сухие чащи, он может ужалить так, что отнимаются конечности, а еще…
Еще этот огонь иногда оживляет подарки Тьмы, приносимые на нашу твердь уршадами.
По преданию, кроме Красных волчиц, тайной тихого огня владеют инки, наши далекие родичи, приплывавшие с Западного континента. Но инки слишком далеко, а кроме них и Матерей волчиц, мне мог помочь лишь один человек…
И в его помощи я сегодня нуждалась меньше всего. Или больше всего. Даже если бы дом Саади умел оживлять подарки сахарных голов, я никогда не стала бы припадать к его стопам. Потому что он сразу побежит в пещеры… Седобородый хитрец Рахмани не зря сбежал с Хибра, не зря продался гнусным ярлам и завоевал репутацию лучшего ловца. Он ведь мечтал только об одном — осесть поближе к Тьме, получить право на свободный поиск. Или ему приказали там осесть и превратиться в местного туземца, в закутанного с головы до пят, обросшего сосульками ловца.
Никто не смеет охотиться во владениях империи без бумаги, скрепленной печатями короля Георга и папского нунция. Никто не смеет водить караваны гостей и ученых за границу вечной Тьмы, а венгов, насколько мне известно, поощряют изгонять всякого чужака, путешествующего без сопровождения и гербовой бумаги. Чужих травят собаками, на них спускают обученных полярных сов с отращенными когтями, их преследуют рыцари Плаща, за деньги готовые на все ради своего ярла…
Настырный Саади долго крался к границам Тьмы, он проник ко двору ютландского короля и получил полные права на охоту во льдах.
Он добрался до нее, мой сумрачный любовник. И благодаря способностям вынимать душу из колдунов, он сколотил себе на Зеленой улыбке темную, но крепкую репутацию, как выразился бы высокий лама Урлук. Но Рахмани и на толщину волоса не приблизился к разгадке. Я слышала, что однажды ему повезло… Он поделился радостью с моим пропавшим мужем, Зораном. Рахмани сказочно повезло, а может, и нет. Может быть, ему только почудилось, будто он достиг призрачного берега четвертой тверди. Несколько песчинок в его руках билось живое сердце Камня, но продлить биение сердца ученик Слепцов не сумел.
Вероятно, это умеют Слепые старцы, если они вообще существуют. О них я слышала многое, но не встречала еще человека, который бы на лезвии ножа присягнул, что видел их лично. Я слышала, что они способны дотянуться до любого человека, на какой бы тверди он ни находился, и способны вытащить из него душу через любое отверстие его тела. Через горло, нос, чресла, уши или глаза, в зависимости от того, что у человека защищено хуже всего, и после этого человек становится куклой, хуже голема. Только никто этого не замечает.
Матери волчицы болтают, что серая паутина, на которой старцы пишут свои желания, растет из пупка тверди, из самых глубин, где дремлют людские пороки, а старцы сматывают пороки неродившихся людей в клубок, и никто уверенно не скажет, хорошо это или плохо, и что выйдет из утроб матерей, ибо неизвестно, хорош ли младенец…
Говорят также, что лабиринты Слепых старцев спрятаны под храмовым городом огнепоклонников, но их не нашли завоеватели древности, их не нашли султаны Горного Хибра, вход в катакомбы заперт даже для младших жрецов. Старцы умеют высекать жизнь из подарков Тьмы. Когда-то дети Авесты, как называет себя клан, в котором был рожден ловец Саади, владели несколькими подарками уршадов и умели ими управлять. Они держали в страхе окрестные народы, а наследные Слепцы оживляли подарки руками…
Что удивительно — сам Рахмани никогда не подтверждает и не опровергает слухов. Вероятно также, что эти ужасные сплетни разносят специально, дабы такие любопытные обезьянки, как я, не вздумали отправиться на поиски пещер…
…Из дремы меня вывел скрипучий тенор Кеа.
— Много людей впереди, самцы той же породы, что управляет нашими лошадьми… а еще женщины из страны Вед и женщины айна, и женщины, незнакомые мне… еще нюхач-самец.
— Что они там делают, впереди? — Я приподнялась, но ничего не могла разглядеть из-за задниц центавров. Нас влекло внутрь замкнутой коробки, состоящей из трех рядов вооруженных полуконей.
— Они рубят пальмы, рубят кедры и кипарисы. Они забивают сваи и роют колодец. Пахнет мясом, жарят молодого буйвола. Пахнет сушеными цветами.
Но задолго до того, как я почуяла запах жареного мяса, наша колесница проехала под аркой высоких деревянных ворот. Из наскоро сбитых, стянутых скобами, башенок на меня пялились молодые стриженые парни в одинаковых серых рубищах, подпоясанных веревками, вооруженные секирами. Стены новой крепости росли буквально на глазах. Несколько сотен туркмен ногами разминали раствор, его тут же заливали в подготовленные ямы и сверху вбивали опорные бревна. Другие рабочие тащили поперечины, укладывали крестовины угловых башен, втягивали через блоки тяжелые носилки. За возводимыми стенами десятки топоров врубались в джунгли; я слышала, как с кряхтеньем валились тысячелетние исполины, увлекая за собой юную поросль, как в ужасе гомонили птицы и ленивцы, прятавшиеся в верхних ветвях.
Кроме наемников-туркмен, я успела рассмотреть лоснящуюся вереницу банту с тюками на головах, что поднимались медленной змейкой на вершину недостроенной башни, а также бадайя, с их дурацкими белыми татуировками и черными зубами. От бадайя, как от строителей, мало толку, но зато их мужчины неплохо плетут канаты. Взад-вперед, поднимая клубы пыли, носились центавры, ревели рога, передавая команды, визжали вороты, вращаемые жующими буйволами, пахло кухней, дымом и потом.
— Женщина-гроза, уж не открылся ли тут Янтарный канал? — скрипнула Кеа. — Когда торопятся поднять забор, тогда имеют что скрывать за забором…
— Выходите, живо! — Меня буквально вытолкнули с жесткой лавки колесницы.
Тонг-Тонга, впрочем, довольно бережно уложили на носилки и унесли, содрав с него все, что могло сойти за оружие. Я даже не успела спросить, несут его добивать или к врачу, но Поликрит пояснил с ухмылкой:
— Если лекари диадарха спасут твоего чернокожего, он станет пожизненным рабом Искандера. Выбирай, женщина.
— Ему наденут кольцо на шею?
— Кольцо и печать на щеке.
— Я могла бы излечить его сама…
— Ты полагаешь, я настолько глуп, чтобы позволить тебе колдовать? — расхохотался центавр. — Его просто бросят вместе с тобой в яму, пока канал не заработает на вход…
Канал. Кеа снова угодила в яблочко. Они нагнали строителей и рабов, чтобы замкнуть Янтарный канал в недрах крепости, чтобы он оставался собственностью империи!..
— Но Тонг-Тонг — раб дома Ивачичей, кроме того, он вообще с другой тверди, с Хибра, — сделала я попытку возразить. — Вы посягаете на чужую собственность, не объявив войну…
— У меня есть приказ, женщина, — отрубил центавр. — Сатрап Леонид считает тебя опасным врагом империи. До Александрии дошли слухи, что племена раджпура готовили мятеж. Поэтому радуйся, что тебя не зарубили сразу…
Мне уже ясно, что Тонг-Тонга ждет рабство. Но у него есть шанс выжить. Еще мне ясно, что вокруг шеи Марты Ивачич тоже очень скоро может сжаться раскаленное стальное кольцо.
— Гиппарх, отчего бы тебе не вернуть мне Камень? Он все равно бесполезен…
С Кеа меня не разлучили, в обнимку с корзиной я очутилась в прохладном погребе. Точнее — в выгребной яме, в свежевырытой яме, не используемой пока по назначению. Небо захлопнулось, упали толстые жерди, перевязанные лианами, в неровных дырах заплясали пылинки и обрывки паутины.
— Ма… Марта…
Трудно сразу приучить глаза к мраку, особенно когда сверху сыплются комья сырой земли, вперемешку с червями, гниющими листьями и куколками земляных пауков.
Я обернулась и плюхнулась на задницу, зацепившись лодыжкой за торчащие корни.
— Это мужчина… — заквакал нюхач.
Но я уже рассмотрела его, я уже не нуждалась в помощи Кеа. Громадная яма была разделена надвое частой вертикальной решеткой из толстых кольев железного дерева. Об это дерево тупятся топоры и сгибаются гвозди, так что на зубы и ногти надеяться было глупо.
За решеткой, на ворохе соломы, позвякивая ножными кандалами, восседал мой пропавший супруг, глава дома Ивачичей, командор флотилии охотников за Плавучими островами, самый удачливый торговец рабами и нюхачами, лучший студент факультета философии… мой Зоран.
Марта Ивачич попалась.

22
СЛЕПЫЕ СТАРЦЫ

— Учитель, я тревожусь…
— Тебе ведь известно, что тревоги напрасны. Ты вернешься в свое тело спустя несколько песчинок.
— Я тревожусь не о себе, Учитель. Эта женщина, ты знаешь, о ком я говорю…
— Скажи нам, Рахмани. А что ты намерен делать, когда нагонишь свою волчицу?
Этот вопрос пригнул ловца к земле сильнее, чем корзина, полная камней, с которой взбираются по строительным лесам к вершине храма взмокшие носильщики. Этот вопрос он задавал себе с того момента, когда в его иглу на краю Тьмы примчался сын королевского астролога.
Что он с ней сделает?
А разве с Женщиной-грозой можно совладать, если она сама этого не захочет? Ему ли, ловцу Тьмы, не знать, кто владеет самым сильным колдовством на Великой степи? Колдовство Красных волчиц даже сильнее колдовства банту, черноногих и носителей масок. О последних Рахмани только слышал, зато сам видел людей, которых прокляли шаманы Южного материка. Чтобы сотворить с человеком такое, надо ненавидеть весь человеческий род…
Но Красные волчицы раджпура рождаются сильнее носителей масок, и уж тем более сильнее убогих хинских гончаров, поскольку магия волчиц не исчезала на Хибре, и даже, в ослабленном виде, сохранялась на Зеленой улыбке. А если волчица вернулась на родину и, кроме всего прочего, вернулась по тайному каналу, который он сам ей прорубил, прямо к ее любимой Леопардовой реке… такую волчицу остановит разве что взвод мушкетеров. Или фаланга центавров. Создатель скупо отмерил им мозгов, полукони почти не реагируют на магию волчиц…
Рахмани ничего не сказал Учителю, но тот, как всегда, догадался без слов.
— Ты опасаешься, что тебе придется драться с ней? — Жрец протянул ученику пиалу с чаем. Рядом с учителем, на ковре, в позе созерцания, сидели еще четверо старцев. У каждого на лбу синел распахнутый глаз.
Если приглядеться внимательно, можно было заметить, что все четверо, кроме Учителя, который недавно посетил верхний мир, не касаются седалищами ковра. Все четверо старцев находились в средней степени созерцания, позволяющей им одновременно парить в мирах сущего и вникать в слова их юного собеседника. По меркам Слепых старцев, Рахмани был почти ребенком.
— Я люблю ее, Учитель.
— Ты произнес это слово так, будто уверен, что я не помню его значения, — рассмеялся старик. — А не забыл ли ты сам, сколько вариантов смысла имеет это слово? Вспомни, как я учил тебя любви…
Саади отпил из пиалы, трогая губами крупные лепестки, плававшие на поверхности, и погрузился в сон еще глубже, снова соскочил по спирали памяти во времена ученичества, когда старцы еще надеялись обрести в нем последователя и преемника…
…В кедровых лесах и соленых ледниках Горного Хибра еще вершили суд цари парсов, еще гордо сияли золотыми крыльями над куполами барельефы Ор-мазда, еще строились в холодных расщелинах башни для мертвецов, когда верховные жрецы впервые спустились в лабиринт под главным храмом. Они держали совет о том, как поступить им, выучившим наизусть свитки со священными текстами, постигшим тайны общения с божеством, но так и не нашедшим истину?
Нашлись среди жрецов храма такие, кто сказал: пусть для народа парсов все останется по-прежнему, неделимо и нерушимо, однако для тех, кто посвящен в сокрытое, кто потерял веру, потому что слишком яростно проповедовал, должны быть иные пути. Пусть цари, как и прежде, собирают шестнадцать видов огня, пусть жрецы, как и прежде, обходят дома, пусть люди поют хвалу великим ахурам.
Но тем, кто испытывает голод даже при полных закромах, — тем нужно иное.
И высшие жрецы выковали формулу посвящения во внутренний круг. Они держали совет, но кто спустя века назовет имя мудрейшего? Для прочих он был Учитель, и так останется всегда.
Известно лишь, что по прошествии праздника Ноуруз, когда крестьяне вознесли жертвы, и весенняя томная влага окутала поля, Учитель впервые повелел запечатать себя в каменном мешке на дне лабиринта. Он провел там семь недель, питаясь скуднейшими припасами и ключевой водой, из одежды имея только овечью кошму и халат. В свое первое созерцание Учитель отправился еще зрячим. Когда прочие жрецы спустились за ним и разобрали кладку, Учитель парил в воздухе, не касаясь седалищем земли, а между ладонями его пробегали слабые молнии.
— Брат-огонь не оставил меня, — медленно выговорил не старый совсем человек.
Друзья повыше подняли факелы и ахнули — за семь недель длинные седые волосы главного жреца вернули себе у корней глубокий каштановый цвет. Хранитель огня помолодел на пять лет, хотя атмосфера подземелья совсем не располагала к оздоровлению. Тут было холодно и сыро, а вода, стекавшая по известковым стенам, пахла так резко, что в носу начиналось раздражение. Однако Учитель не только выбрался на свет помолодевшим и окрепшим, он еще и принес несколько новых идей.
— Пробыть в одиночестве семь или даже семнадцать недель — недостаточно, — подытожил верховный жрец, когда друзья и последователи собрались на вечернюю трапезу. — Звуки достигали моих ушей и отвлекали от созерцания. Я слышал, как пробираются капли воды в горной толще, как перетираются в песок глыбы, образуя каверны, как пробираются между корней дождевые черви. Спустя время я стал видеть стены своей клети, я стал видеть то, на что не обращал внимания раньше…
— Что же нам делать? — спросили остальные. — Что же нам делать для того, чтобы обрести истинное и окончательное знание, если сияющий Ормазд не дает нам ответов о счастье?
— Я полагаю, нам следует копать глубже, — вполне серьезно ответил старец. — Нам следует выкопать несколько слоев лабиринта, наложить магические печати на входы и спуститься туда, где нет ни звука, ни движения. Я полагаю также, что нам следует лишить себя зрения… Но не всем так следует поступить, и не сегодня, — успокоил испугавшихся товарищей Учитель. — А только тем, кто сам почувствует нужду…
С первых дней ученичества, когда ему доверили стоять позади младших жрецов и терпеливо ждать, когда потребуется подать полотенце для омовения рук, Рахмани догадывался, что легенды о первых великих жрецах-Учителях, добровольно лишившихся зрения и ушедших жить под землю, не лишены сказочной составляющей. И сам слепой Учитель, начиная занятия с подростками, никогда не упоминал о склепах, о волшебниках, прячущихся под скалой, о чудесных превращениях и необъяснимой удачливости детей Авесты, столетиями отстаивавшими храм. Вокруг могла гореть земля, могли сталкиваться армии, но храм со священным огнем почему-то обходили стороной…
А когда в душе тринадцатилетнего Рахмани недоверие сменилось верой, все разрешилось легко и просто. Он сам отыскал вход в верхнюю галерею, который не могли найти другие мальчики. С колотящимся сердцем он спустился на первый ярус лабиринта, и… встретил там Учителя. Учитель шел издалека, с лампой в руке, уверенно обходя препятствия, и выглядел так же, как обычно, только на лбу у него появилось изображение глаза.
— Значит, все это правда? — только и смог выдавить юный Саади. Затем язык его словно онемел, но даже с закрытым ртом безусый Саади продолжал задавать вопросы.
— Неужели это правда, что вы летаете через океан и способны принимать облик бури? Это правда, что вы можете поймать вора во сне и пригвоздить его там же, чтобы он не проснулся? Это правда, что вы заранее умеете угадать, где ударит шестнадцатый огонь, и умеете переселить его в душу камня?.. Это правда, что вы научились взвешивать честь и любовь и сделали весы, на которых можно сравнить, сколько чести и любви осталось в человеке?.. Это правда, что вы пьете хаому, поклоняетесь Премудрому творцу, но сердца ваши полны иным восхищением?.. Это правда, что вы оживляли мертвых и…
— Тссс, тихо, — улыбнулся Учитель, хотя Рахмани молчал, и поманил за собой. Он привел Рахмани к развилке и остановился, словно выжидая. Спустя короткое время Учителю стало ясно, что мальчик не видит лестницы, ведущей ниже.
— Пусть будет так, — изрек Слепой старец и хлопнул в ладоши. Мигом зашипели фитили в масляных лампах, лабиринт погрузился во мрак. Наступила такая тишина, что спустя меру песка Рахмани уже смог расслышать, как далеко наверху проделывают себе ходы корни камнеломок.
— Ты останешься тут, — в темноте произнес Учитель. — Останешься, пока не поймешь, что тебе не нужны ни слух, ни зрение, чтобы говорить с нами. Если ты не одолеешь себя, ты снимешь жреческие знаки и вернешься в дом к отцу, почтенному Саади, да продлятся его дни…
Рахмани не знал, сколько прошло времени, прежде чем вокруг него что-то изменилось. Вероятно, Корона успела взойти дважды, а подземный холод почти отвоевал пятки и лодыжки у слабеющего тела, но юный жрец не отступил. Он приплясывал, закрыв глаза, растирал ноги и бока, иногда садился, чтобы тут же вскочить с ледяного пола пещеры.
Спустя много лет он так и не вспомнил, как этого добился. Стало светло и гораздо теплее. Вокруг неровно горели изящные бронзовые светильники, словно плавающие в полумраке. В освещенном круге, на мягком арамском ковре полулежали Слепые старцы. Кто-то беседовал, кто-то неторопливо потягивал кальян, кто-то дремал. Далеко не сразу Рахмани сообразил, что старики вовсе не вместе. Они находились далеко друг от друга, возможно, совсем не в этой пещере, и только частью сознания объединялись для беседы. Кроме того, выяснилось, что двое из них — вовсе не старики, им едва перевалило за пятьдесят. Однако, как и их товарищи, моложавые старцы обходились без зрения и не шевелили губами, ведя разговор…
— Это добрый знак. Ты справился, — голос Учителя влился Саади прямо в уши. — Ты нужен нам, и было бы вдвойне горько изгнать тебя именно теперь, когда ты сам разыскал вход в лабиринт. Ты нужен нам, поскольку дар отпирать Янтарные каналы — это такая же редкость, как крылья или жабры… Но прежде чем ты пройдешь первый круг посвящения, надо многое объяснить. Тебе следует потрогать правду, а не тень от вчерашних одежд правды. Слушай…
Премудрый господь создал этот мир и наделил его тройственной природой. Так сказано в писаниях, и не только в священных свитках детей Авесты. Так упомянуто в суннах, так начертано в перламутровых книгах страны Вед, так сказано в легендах Золотой Орды и преданиях склавенов…
И люди верят в сказку.
Три тверди, похожие друг на друга, но совсем не как близнецы. Над каждой светят Короны, но свет их отличен, где-то он выбеливает кожу, где-то доставляет быстрый загар или наносит лазурь. На каждой моря и материки… Они удивительно схожи, но расположены по-своему, даже реки порой текут в разных направлениях. Далекие звезды, видимые с гор, почти одинаковы, и наречия на всех твердях почти повторяют друг друга, а в хрониках даже упоминаются одинаковые имена шахов, королей и императоров.
И одинаковые даты сражений.
Люди одинаково гибнут на всех трех твердях. Одинаково страдают дети, воют матери, потерявшие сыновей, и одинаково корчатся сыновья этих матерей, нанизанные на ржавые штыки.
Люди повсюду несчастны, Рахмани.
Наш Хибр беден водой, лишь далеко на юге плещется Травяной океан, названный так из-за обилия подводной растительности, а там, где на Зеленой улыбке раскрывает объятия кораблям Атлантика, — у нас лишь мелкие соленые моря, из которых, как клыки, торчат острова. Наш Хибр силен ветрами и красными пустынями, а ближе к Северному полюсу он такой же, как Великая степь. Там на тысячи гязов расстилается тундра, над ней играют полярные радуги, а под радугами бьют в бубны и охотятся на медведей дикари…
И всюду идет война. Всюду люди режут и стреляют в себе подобных…
Иные острова Хибра обитаемы, иные — нет, но почти повсеместно люди поклоняются Печати пророков, носителю зеленой чалмы. Отчего так случилось? Ведомо лишь Премудрому, зачем он допустил завоевания султанов. Отчего же на Зеленой улыбке не признают Печать пророков, а на Хибре никогда не рождался Мессия, умерший на кресте? На Зеленой улыбке верховной властью обладает скорее не император, а папа и его жуткие закрытые ордена, однако последнее столетие эту твердь постоянно трясет от бунтов и революций…
Люди всюду страдают, Рахмани. Отчего центавры Великой степи тяжело болеют на Зеленой улыбке и моментально чахнут на Хибре? А летучие ящеры легко размножаются на Хибре, зато на Зеленой улыбке практически не могут взлететь? Отчего нюхачам с Плавучих островов вольготно в любой атмосфере, зато все прочие разумные формы с Великой степи стенают и угасают на чужбине? На всех трех твердях известна формула Оберегающего в ночи, хотя ни одна рукопись не отвечает на вопрос, кто первый ее произнес.
Оберегающий способен отогнать нечисть, но не способен отвести руку, сжимающую топор или палицу. Люди ненавидят друг друга, Рахмани. Их отравляет ненависть к чужим богам, зависть к чужому состоянию и недоверие к чужим традициям…
Нет, не только формула Оберегающего объединяет нас. Нас объединяет так много… Во все времена рождались те, кто пытался толковать тройственность как двойное отражение единого сущего. Но никто не мог ответить, какова же истинная природа сущего? Какая же из твердей хранит истинную честь и истинную любовь, если прочие следует считать лишь ложными зеркалами?..
Кто прав, если везде льется кровь? Кто прав, если всюду опрокидывают жертвенники и оскверняют алтари? И можно ли надеяться на счастье для всех, если условием счастья одного ребенка является непременное горе другого, живущего по ту сторону вражеских траншей…
Кто прав, Рахмани? Тысячелетняя империя латинов, папские монахи, подчинившие вере Креста все северные королевства Зеленой улыбки? Или истинна лишь вера зеленых знамен, захватившая Хибр? Что же касается Великой степи, Рахмани, то самая великая загадка состоит в том, что эта твердь вообще не должна существовать. Ты еще мал, но если будешь прилежно учиться, то скоро познакомишься с наукой, именуемой астрономией. Великая степь то замедляет, то ускоряет полет вокруг светила, то приближается, то удаляется, что считается неправильным. Кроме того, в небесах Великой степи летают твари, которые у нас не могут даже оторваться от земли, в озерах плавают гады, которые не могут присниться нашим безумцам, а их простые прачки, даже у самых отсталых племен, с детства способны к ворожбе. На Великой степи соединено в целое то, что не может соединиться.
Громадная империя Хин платит дань Искандеру, и торгуты Золотой Орды отправляют ежегодный обоз с золотом на строительство новых храмов в честь олимпийских богов. Люди-перевертыши служат следопытами у работорговцев-норманов, а принадлежащие к касте тайских убийц, имеющих прозвище «голые ладони», нанимаются телохранителями по всему миру и прекрасно расселяются от морозных полюсов до знойных пустынь Нила. На Великой степи горят города и деревни, растут кладбища и невольничьи рынки, давно запрещенные на Зеленой улыбке и Хибре…
Повсюду страдания, Рахмани.
Классики науки пишут труды, в которых доказывают, что не бывает людей-рыб и циклопов. Нам же хорошо известно, что разумных рыб вполне можно повстречать на коралловых атоллах Великой степи, а циклопы есть и у нас, на Хибре, за южным песчаным барьером. Естественно, классики науки все живут на Зеленой улыбке, ведь там пригрелись почти все ученые люди этого мира, а прочие жители этой великой, цивилизованной тверди, как они ее называют, доверчиво внимают лжи…
Часы Зеленой улыбки заведены на три, а то и на пять веков раньше, чем часы Хибра, а про Великую степь и говорить смешно. На Зеленой улыбке короли занимают деньги на биржах, ваятели высекают из мрамора голых женщин и мужчин, а ковры и мундиры для армий давно ткут не дома, а на огромных фабриках. Там по морю плавают на железных кораблях и не теряют направление даже в самый густой туман, потому что у их мореходов есть наука и есть приборы…
Но они точно так же убивают и калечат друг друга, Рахмани. Несмотря на то, что поклоняются своему миротворцу Иешуа, иберийцы находят поводы презирать франков, латины топят корабли греков, а ютландцы враждуют то с руссами, то с британцами…
На Хибре, Рахмани, запрещены вино, табак и рабовладение; по крайней мере, на той части Хибра, куда добираются чиновники султаната. Естественно, они не в состоянии контролировать область Карпатских гор, Балканы и фиорды Балтии, где море принадлежит буйным норвегам и поморам. Контрабандисты, поставляющие в Горный Хибр нелегальные товары, рискуют головой. Ты видел, Рахмани, как расправляются с продавцами вина, их головы торчат на кольях вокруг городских стен… На Хибре любят убивать, Рахмани. Наше время течет медленнее. На Хибре всего два университета, а на Зеленой улыбке их восемнадцать. На Хибре дети Авесты никогда не знают, что принесет им грядущий день, но мы не затеваем восстаний. Зато склавены с Балканских гор безрассудно сражаются за независимость своих крошечных королевств… Там, где развевается зеленое знамя, почти нет воровства, но мелкие князья, шейхи и ханы воюют между собой. Даже в горах Арама, в северных топях Окраины и в джунглях Меконга не стихает звон металла и крики раненых. На Хибре полно нечестивцев, которые курят табак и втихую пьют вино, зато уж и на Зеленой улыбке достаточно ловкачей, пристрастившихся к шише, запрещенной их папами и епископами. На Хибре делают вид, что не поощряют охотников за людьми, однако скрытая работорговля процветает…
Людей продают в рабство, Рахмани, и никому из нас это не кажется чудовищным, хотя в писаниях сказано совсем иное.
На Зеленой улыбке многое иначе, и не зря богатые торговцы, сколь бы они ни кричали о приверженности зеленым знаменам, отправляют детей учиться в Британию и Пруссию. А тех, кто способен к пению, музицированию или живописи, — отправляют во Флоренцию и даже в сам Рим, столицу императора. Твой отец, Рахмани, — образованный человек, и наверняка ты видел у себя дома три шара, обтянутых кожей. Это глобусы, привезенные из академии наук, уменьшенные копии всех трех твердей. Твой отец рискует, храня их у себя…
Глядя на глобусы, можно убедиться, что все три тверди — как родные сестры, но чего-то каждой из них не хватает. Чтобы раскрыть эту тайну, мы собирались трижды и трижды погружались в совместное созерцание. На Хибре словно не хватает океана, на Зеленой улыбке недостает тепла, зато на Великой степи почти нет Европы, лишь архипелаг великой Македонии, родины Искандера. Каждая из трех твердей по отдельности похожа на кривое зеркало, неверно отражающее беды своих повторений…
Зеленая улыбка, как известно, не вращается. Тебе это пока не понять, Рахмани, но весь наш мир вращается, и мы вместе с ним… На ее светлой стороне есть материк Европа, он соединен перемычкой с материком Сумчатых, вдоль перемычки еще много островов, и самый крупный — Ниппон… А западная сторона Зеленой улыбки всегда покрыта льдами и вечной Тьмой. У самой кромки вечной Тьмы, за бурунами океанических течений, в которых гибнут даже железные суда, притаился крупный остров, именуемый Америка.
Там живет такой же народ инка, как и на Западном материке Великой степи, только на Великой степи материк в шесть раз больше скромного острова… Никто из ученых и богословов не может объяснить, как так случилось, что твердь всегда греет один бок. Тем более никто из ученых не может растолковать, отчего на Зеленой улыбке тысячи лет правят императоры Рима, а на Хибре даже в рукописях Аль-Рубайни, служившего при дворе Кира Великого, нет упоминаний о таком государстве. На Зеленой улыбке почти все поклоняются кресту, а на Великой степи с трудом можно найти храмы, увенчанные крестом или полумесяцем. Там тысячи богов одаривают улыбками своих подданных, а поверх них простерлась сияющая десница Искандера Двурогого…
Наши учителя, Рахмани, и учителя наших учителей, достигли многого в познании мира, но это лишь крохотные песчинки знаний. Мы так и не выяснили, где скрываются истинная любовь и истинная честь. Единая для всех людей любовь, и единая честь, преступить которую не сможет уже никто…
На каждой из твердей, Рахмани, у народов схожая история, но… Если мы издалека наблюдаем стаю порхающих бабочек, мы не видим различия. Но если приблизиться вплотную, становится очевидным, что каждое из легкокрылых созданий кичится неповторимым узором… Если приблизиться вплотную к ветхим крыльям истории, становится видно, что год на Хибре не просто длится втрое дольше, чем на Зеленой улыбке. Сама река времени бежит здесь медленнее. А на Великой степи со временем вообще происходит путаница, хотя на то она и Великая степь.
Когда ты подрастешь, Рахмани, и Премудрый призовет тебя в путь, ты столкнешься с Янтарными каналами, на одном конце которых — завтрашний день, а на другом, на выходе — день вчерашний. Ты встретишь колдуний, которые умеют заглянуть за дюжину песчинок вперед и даже в следующий год, и колдуний, которые способны выкатить из будущего куски настоящего, как путник выкатывает печеные плоды из остывающей золы костра…
Зеленая улыбка обрела свое сегодняшнее имя не так давно, после того, как там изобрели воздухоплавание, после того, как дерзкие юноши поднялись к тучам на шарах, нагретых газом, и увидели улыбку вечнозеленых лесов, протянувшуюся поперек материка Европа, которого на Хибре вообще нет.
Отчего так сложилось, что учение страны Вед разрастается и на Хибре, и на Великой степи, однако про мудрецов с Ганга ничего не известно на Зеленой улыбке? Отчего на Великой степи нет продавцов улыбок, этих загадочных кочевников, которые поют вместе с барханами, а на Зеленой улыбке вообще угасает всякое колдовство?..
Зеленая улыбка слишком серьезна, Рахмани.
Раньше было мало известно о том, как живут люди на других твердях, и не потому, что не существовало Янтарных каналов. Каналы были всегда, они открываются, молодые, кипучие, другие стареют и чахнут, как стареет и чахнет любое творение создателя, но люди боялись в них спускаться, так велик был страх перед темной водой. Как тебе известно, существуют поверья, будто бы мудрецы древности умели обходиться без Янтарных каналов, и даже якобы есть целые народы, такие как инка, владеющие тайной перемещений…
Сложно утверждать, правда это или нет. Но есть вещи, Рахмани, которые нам известны доподлинно, и это именно те осколки истины, которые следует впитать вступающему в первый круг посвящения. Впитать, как впитывается влага в морскую губку… После того, как ты их впустишь в себя, эти осколки нельзя будет выплюнуть назад, как выплевываем мы застрявшую в горле кость… Ты можешь вернуться к отцу, и никто тебя не посмеет порицать. Остаешься?..
Первый осколок правды — это то, что Великая степь постепенно покидает нас. Да, Рахмани, это звучит невероятно, но Янтарных каналов, соединяющих Хибр с Великой степью, становится все меньше. И с Зеленой улыбки достичь ее становится все труднее. Пока никто этого не желает замечать, поскольку требуется огромный труд — пересчитать каналы, засечь точные даты, сколько пропущено людей и грузов на вход и выход, засечь разницу во времени относительно небесных созвездий… Вести учет крайне сложно, поскольку в те времена, когда еще не было сильных империй, никто точно и не знал, сколько каналов существует. А в нынешнее время каждый правитель обносит канал забором, будь то болото, пруд или река, ставит стражу и собирает дань… Кроме того, существует великое множество контрабандных каналов, одни рвутся, другие рождаются…
Но Великая степь нас покидает. Мы следим за звездами, за отливами и состязаниями ветров уже много столетий. Мы записываем на серой паутине все, что нас беспокоит, а затем щупаем возникшие узелки и читаем ответы, если у нас получается найти ответ. В сочинениях позднейшего времени, которые нам любезно привозят с Зеленой улыбки, тоже звучит тревога по поводу удаления Великой степи. Один из виднейших философов Рима, Говард Сицилийский, в частности, объясняет это ни чем иным, как божественным промыслом. Якобы отец небесный стремится оградить своих чад от засилья бесов и колдунов. Мы можем воспринимать труды Говарда Сицилийского как пример мракобесия, однако не можем отрицать, что Зеленая улыбка почти полностью избавилась от колдовства. Почти во всех государствах-сателлитах Рима ведьм и травников жгут заживо, жгут их книги и приспособления. Даже султаны Горного Хибра и шейхи Аравии не поступают со знахарями столь жестоко…
Янтарные каналы дрожат от крови, Рахмани.
Мы не можем исключить, что на Великой степи действительно верховодят демоны, и им не по нраву перемены. Великая степь не жаждет перемен и стремится к уединению. Возможно, план Создателя мира был нарушен, нам никогда не постичь его и не окинуть единым взглядом… Существует трактат прорицателя Джиованни Генуэзского, родившегося на Великой степи четыреста сорок лет назад. Там записано одно любопытное пророчество, записано со слов наставника йогов Раджи Пятого, проживавшего в древней столице Вавилонии… Хотя, пожалуй, любое пророчество заслуживает уважения и нашего любопытства.
Там записано, что проснутся два брата, один старший, другой средний, засмеются они над неловким младшим братом, который продолжит спать. Они будут смеяться, радуясь встающей Короне. А младший брат засмеется в ответ и уйдет, пока старшие будут протирать глаза, обожженные светилом. И тогда окажется, что младший брат взял с собой их эхге, что в переводе с древнего языка рукописи может означать душу, или то, без чего человек пуст. Рахмани, вторая и третья части стихотворной легенды посвящены тому, как безутешные старшие братья скитаются в поисках младшего и находят его в объятиях незнакомого взрослого человека, который их пугает и одновременно притягивает. Этот взрослый брат светел и чист нутром, а лицо его голубое, а на макушке его покоится белая шапка. Этот взрослый брат не дробит свою любовь к младшим, у него достаточно места в сердце для всех…
Это самое важное, Рахмани. Это главный осколок истины. Четвертая твердь существует, что бы ни твердили тебе глупцы и трусы. Четвертая твердь существует, она прекрасна, как юная заря, и мудра, как царица кобр, она объятна и необъятна одновременно. Она вмещает в себя все прелести Хибра, Зеленой улыбки и Великой степи и не отдает никому предпочтения. Она любит всех их одинаково, как взрослый старший брат любит своих несмышленых младших братьев. Она готова им прощать безумства и колкости, как и всем нам, кто живет на младших твердях. У продавцов улыбок, сумрачного племени, которое, как тебе известно, нечасто покидает барханы, тоже есть легенды о четвертой тверди. У жриц народа раджпура, обитающих в непроходимых дебрях Леопардовой реки, что течет на месте нашей Акэн-Дарьи, есть цикл сказаний о том, как разом откроются все Янтарные каналы, и по ним успеют перебежать в рай лишь те, кто верно служил духам почв и дождя, которые почитаются, как самые добрые…
Люди ищут спасения, Рахмани, вот что записано на серой паутине. Люди ищут спасения от самих себя, от несчастий, которые они плодят…
Четвертая твердь приемлет всех богов, но они не склоняются там перед троном Премудрого, как привыкли нашептывать бесноватые проповедники. На четвертой тверди боги сливаются в единой сущности, но это тебе пока рано… Запомни лишь одно, запомни и поверь: самые достойные Учителя прошлого, те, кого народ нарек Слепыми старцами, посещали четвертую твердь и видели рай.
Там рай, Рахмани, поистине рай для любого человека. Там люди любят друг друга, как… как молодые голуби, что воркуют на башнях, или как нежные ягнята на лужайке. Там нет убийств и клеветы, там радостно встречать рассветы и провожать Корону…
Мир не тройствен, Рахмани. Мир четырехмерен. Четыре направления у сторон света, и четыре имени у главных ветров. Дома строятся с четырьмя углами, и человек счастлив, когда защищен с четырех сторон. У нас четыре конечности, и, когда мы хотим чему-либо придать устойчивость, мы строим это с четырьмя опорами. К примеру, краснодеревщик не станет делать стол с двумя ногами, как у цапли, либо с тремя ногами, как у цапли, опустившей голову в воду, ибо это ненадежно…
Но доказательств гораздо больше, чем мы себе можем вообразить. И главное доказательство, Рахмани, — это вечная Тьма, сковывающая западное полушарие Зеленой улыбки. Откуда во льдах берутся те изумительные, страшные и роскошные вещи, как не с тверди-прародительницы? Они достаются королям и императору Зеленой улыбки, но те глупы и не в силах разобрать верное значение посылаемых нам знаков. Когда ты вырастешь, Рахмани, ты отправишься туда, на границу вечной Тьмы, и станешь ловцом. Ты сменишь одного из тех, кто сейчас охотится во льдах…
Ты не будешь знать в лицо своих товарищей, других детей Авесты, которых мы посылаем на враждебную твердь. Мы изменим тебе лицо, высветлим волосы и глаза, ты будешь не так заметен и не так ненавидим там, где придется провести много месяцев… Мы будем учить тебя всему, что умеем, чтобы ты не боялся. Может так случиться, что на учебу уйдет много лет, но вся наша жизнь — лишь капля в реке вечности.
Ты будешь искать живой Камень пути…
…Рахмани словно очнулся от сна. Он опять находился в лабиринте, и опять его окружали Слепые старцы, но давно канули в прошлое времена юношества.
Он вернулся по призыву Учителя.
Он шел по следу живого Камня пути.
Он дрался с посланцами доминиканского ордена.
Он забыл свое тело на берегу Кипящего озера.
…По прошествии тягучих и искрометных лет, по прошествии тысяч дней, проведенных в седле и за кафедрой в библиотеке, по прошествии тысяч ночей, проведенных под голыми звездами и под балдахинами из драгоценнейших тканей, Рахмани Саади вздрагивал на твердом глинистом берегу Кипящего озера, а та его часть, что и была настоящим Рахмани Саади, снова беседовала с Учителем.
— Что же теперь? — спросил Саади.
— Шестнадцатый огонь, — озвучил мечту Учитель и распахнул ладонь. На ладони друг за другом, очень быстро, катались три голубых шарика. Они метались с такой скоростью, что Рахмани не сразу разглядел — шарики вовсе не гнались друг за другом, а кружили по вытянутым овальным орбитам, оставляя за собой мерцающие бирюзовые шлейфы.
— Это и есть шестнадцатый огонь? — подставляя ладонь, благоговейно выдохнул Рахмани.
— Это одна из ипостасей его, — вздохнул Учитель, и Рахмани показалось, что третий глаз, начертанный индиговой краской на морщинистом лбу наставника, на мгновение ожил. — Мы не можем указать тебе точно, где искать Янтарный канал. Тебе понадобится особый канал, очень глубокий, самый глубокий и недоступный из всех, которые ты встречал до сих пор. Тебе понадобится мужество, чтобы нырнуть в бездну…
— Я сделаю это, Учитель.
— Шестнадцатый огонь будет ждать внутри тебя.
— Я оживлю Камень пути, учитель.
— Эта женщина, что волнует тебя…
— Она не остановит меня, Учитель. Я заберу у нее Камень.
— Дорога в рай может показаться тебе дорогой в один конец.
— Я вернусь назад, Учитель. Я отыщу счастливую твердь.

23
ГАНДХАРВА

— Как это случилось, Зоран? — выпалила я. Мне не терпелось высказать ему многое, очень многое. О десятках ночей, которые я провела в тревоге и негодовании, не зная, что же предпринять. То ли покупать, то ли продавать, и по каким ценам продавать запрещенные товары. О шакалах, слонявшихся у имения Ивачичей всякий раз, стоило хозяину отлучиться. О сборщиках податей, о шпионах султана, о скупщиках краденого и кредиторах, вспоминающих о долгах именно тогда, когда денег нет. О заброшенных Янтарных каналах, которые могли лопнуть и разорваться в любой момент, зашвынув меня вместе с караваном вьючных лам туда, откуда никто еще не возвращался. О сотнях тысяч динариев, которые жгли мне мозг, на которые предстояло закупать оружие и нанимать тех самых центавров, отборную конницу Искандера, для атаки Джелильбада и дворца Омара.
— Гандхарва… — прохрипел мой нашедшийся супруг, а затем сделал сумасшедшее усилие и улыбнулся. Это была его улыбка, блеск его сказочных зубов, нежность и упрямство его мальчишеских губ, спрятавшихся в зарослях нечесаной бороды. Зоран походил на ведического аскета, на одного из тех умалишенных, что кишат в трущобах Бомбея и заселяют катакомбы.
Гандхарва. Мерзкие двурушники. Итак, его предали полукони, дальние родственники фессалийских центавров, расселившиеся от болотистых низовий Срединного королевства до раскаленных бамбуковых рощ Бомбея. Их не так уж много бродит по чащам, но местные правители предпочитают с ними не связываться, даже гордятся друг перед другом, если разбойников удается зазвать на государственную службу…
У меня есть за что их ненавидеть.
Полукони гандхарва отличаются от красавцев из Фессалии не только уродливым внешним видом, но даже запахом. Про их мерзкое поведение и обычаи я не хочу упоминать, дабы не чувствовать себя измазанной в нечистотах. В холке они редко достигают высоты абиссинского тяжеловоза, покрыты по преимуществу черной короткой шерстью, торсы их мужчин жилисты и нередко разрисованы татуировками, а гривы, в отличие от фессалийцев, они не стригут и не прокрашивают, так что можно встретить седых или безобразно рыжих полуконей. Их женщины так же коварны и воинственны, как мужчины, а жеребят они таскают на себе, почти как сумчатые волки, только карманы на спину шьют сами, точнее — плетут из собственных грубых волос.
В свитках Александрийской библиотеки существует несколько упоминаний о битвах гандхарва с водными титанами, с одноглазыми людоедами и с амазонками. Якобы древние полужеребицы, дравшиеся наравне с мужчинами, перенимали у амазонок неприятный обычай удалять одну грудь для более удобного пользования луком. Кроме того, по примеру циклопов, они приспособились обтачивать резцы, набивали на них стальные заостренные коронки, чтобы в схватках наносить врагам тяжелые увечья, и разработали даже специальную тактику смертельных укусов. В родовом поместье Рахмани Саади мне как-то показали полустертые рисунки, выполненные на бычьей коже; там изображались приемы рукопашной, при которой самка-гандхарва пускала в ход страшные ножи, спрятанные во рту. Она либо вырывала у противника гортань, либо прокусывала шею сзади, повисала на громадном циклопе всем весом, проворачивалась вокруг оси, ломая ему позвоночник…
Само собой, гандхарва, как более слабые по сравнению с центаврами Эллады, исторически предпочитали лук и пращи всевозможному оружию ближнего боя. В борьбе с амазонками они так преуспели, что начисто истребили племена полубезумных женщин-воинов, зато и сами потеряли больше трех четвертей населения, поскольку их соперники отличались завидной мстительностью и не успокаивались даже в третьем поколении и в шестом колене родни…
У полуконей Срединной империи, селившихся по заболоченным берегам Янцзы, существуют напевные рифмованные легенды, повествующие о запретных городах в джунглях, в которых размещались десятки тысяч семей, где теплых нор хватало всем. Якобы расцвет царств, поклонявшихся Золотому коню, их героическому предку, пришелся на времена, когда хунну и подданные императора Чи еще не умели строить дамб, и Янцзы разливалась на сотни гязов, образуя плодородные заливные луга, рай для копытных… Тысячи лет тому назад люди почти не тревожили отважных гандхарва, но врагов у них хватало. Это и разумные гады, поднимавшиеся из моря вверх, против течения рек, и злые бесы, селившиеся в вулканах, и амазонки, якобы воровавшие копытных малюток, чтобы сделать из них покорную тягловую силу, и коварные предки черноногих, уже тогда бороздившие небо на клыкастых ящерах, и другие племена полуконей… Когда-то их было гораздо больше, и я в это охотно верю. Я в это поверила ребенком, когда впервые попала в заброшенный город, укрытый в зеленых недрах джунглей. Это случилось ранней весной…
После того, как будущая жена Зорана Ивачича, голенастая девочка из клана Красных волчиц, уничтожила своего первого уршада в становище торгутов, высокий лама Урлук отправил меня учиться в страну Бамбука.
Все дальше и дальше от родной Леопардовой реки…
Высокий лама Урлук отправил меня и еще нескольких детей торгутов в страну желтокожих айна, еще называемую страной Бамбука. Нашему каравану предстояло форсировать десятки рек, одолеть Огненные ступени, так называлось каменистое плато, из щелей которого периодически били фонтаны лавы. Затем младшие ламы должны были пересадить нас на длинный плот и сплавляться вниз по Хрустальной реке, до самого устья. Страна Бамбука начинается там, где Хрустальная река выносит светлые воды в залив и напивается солью. В страну Бамбука нельзя попасть, просто пожелав; всякий раз, отправляя детей в обучение, лама Урлук писал письмо неведомыми никому иероглифами, запечатывал грубый конверт личной печатью, с оттиском Смеющегося бога, и следил, чтобы младшие наставники, сопровождавшие караван, надежно спрятали послание и деньги.
Послание и деньги предназначались настоятелю школы Утренней росы, который обычно встречал караван учеников на середине пути, там, где Хрустальная река сталкивалась с солью океана. Среди тех молодых торгутов, кто не прошел еще трехлетний цикл учебы, ходили слухи, будто бы просветленные настоятели айна без особого труда бегали по воде океана, опираясь лишь на пучки волнующихся водорослей. Втайне почти все ученики ламы, обрившие головы, мечтали попасть в страну Бамбука, но это удавалось лишь самым одаренным, тем, кого отбирал старый Урлук.
Представитель школы забирал юных учеников, а те, кто закончил свой период в школе Утренней росы, возвращались в становища торгутов самостоятельно. Они брели назад, поодиночке, по Огненному плато, лавируя между гейзерами лавы, они поднимались против течения Хрустальной реки, они вброд преодолевали болота, а затем отыскивали свой улус среди тысяч гязов тайги. Те, кто вернулись, не болтали про хождение по водорослям, про прыжки с завязанными глазами между ямами и колючими палками, про девушек, которых невозможно обнять, так скоро они просачиваются между пальцев. Вернувшиеся помалкивали…
Дочери Красной волчицы, девочке из народа раджпура, предстояло изучать каллиграфию и тонкости хинского диалекта, предстояло зазубрить девять тысяч иероглифов и правила вежливости при всех дворцовых церемониях, а также освоить бой на палках, шесть стилей женской обороны с голой ладонью, искусство приготовления восемнадцати видов чая и еще массу важных навыков, без которых лама Урлук не мог вернуть меня Матерям волчицам для дальнейшего постижения мира…
Но мне пришлось постигать мир иначе. Разбойничья шайка гандхарва настигла наш маленький отряд на самом краю Огненных ступеней, когда мы разбили лагерь прямо на серой застывшей корке лавы. Серным духом был пропитан воздух, мелкие искрящиеся гейзеры прорывались сквозь щели, теплый камень вздрагивал под ногами. Огненные ступени растянулись на сотни гязов с запада на восток, почти до самого океанского языка. Они тихо шепчут или сурово бурчат круглый год, поэтому хищник или грабитель может подобраться практически незаметно…
Полукони ворвались, стреляя на бегу из луков, копыта их были обмотаны тряпками. Прямо возле меня упали два желтошапочных монаха, пытавшиеся защититься копьями и мечами. Камень из пращи раздробил голову одному, а стрела с металлическим наконечником вошла аккуратно в глаз другому. Еще мгновение — и запахло терпким потом, полканы посыпались из сумрака, как стая голодных упырей, убивая наших взрослых защитников издалека, на расстоянии. Они метались и прыгали среди лавовых уступов, подобно горным козлам, а камни, посылаемые их пращами, пели песню смерти…
Я села на корточки и приложила ладошку к раздробленному виску монаха. Обладатель желтой шапки был еще жив и силился что-то сказать. Я приложила ладонь к ране, чувствуя угасающее трепыхание его живого мозга. Я наложила на этого человека все защитные заклятия и заклятия долгой жизни. Все, что умела в свои жалкие юные годы.
— Га… га… — прохрипел монах, и в его выпученных, залитых кровью глазах отразилась нависшая над нами зубастая морда. Ниже бессмысленной морды разворачивались плечи, укрытые лохмотьями рыжей нечесаной гривы, а кольчужная драная попона кое-как скрывала жуткие шрамы и рубцы.
Монах умер, так и не договорив, но я поняла и запомнила на всю жизнь.
Гандхарва подхватил меня поперек живота, едва не сломав ребра, и земля тут же слилась для меня в сплошную серую полосу. Он несся стремительно и не уставал, хотя почти все время бежал в гору. Голова моя билась об острый край кольчуги, я слышала удары его сердца, иногда видела ноги других полуконей, удиравших с добычей, и пышущие искрами, протянувшиеся до горизонта Огненные ступени…
Когда меня выпустили из рук, тело одеревенело настолько, что самостоятельно я встать не могла. Я ползала в колючей траве, извивалась, точно раздавленный червяк, и хватала воздух широко раскрытым ртом. Я вывернулась наизнанку, подарив духам почвы не только остатки ужина, но и изрядные запасы желчи. Вокруг точно так же ползали, хныкали и надрывались дети, сыновья и дочери торгутов. Дети, которых высокий лама направил для учебы в волшебную страну Бамбука.
Следующие одиннадцать ночей я собирала вокруг себя тех, кто был младше, кто больше меня нуждался в ласке и опеке. Я собирала их в кружок, чтобы они тише плакали, и рассказывала им о чудесной стране Бамбука, куда мы непременно попадем, когда нас найдут и выкупят. Я говорила им о том, чего сама никогда не видела, о поющих рыбах в садах императора, о Короне, которая восходит прямо из бескрайней индиговой пустыни океана, как добрый пастух, гонящий впереди себя стада морских коров. О хмурых, но справедливых самураях, превративших всю свою земную жизнь в подготовку к достойной смерти, о хрупких бесшумных женщинах, порхающих нежными тенями, с кинжалами в высоких прическах…
А поутру нас связывали, запихивали в пыльные волосяные мешки, намертво затягивали горловины и прикручивали к спинам. Для центавров любой породы оскорбительно возить человека на спине, это вроде как опускаться до уровня лошади. А уж возить верхом на спине пленных — это совершенно недопустимо и даже строго карается своими же вождями…
Когда у меня закончилась фантазия, я рассказала сверстникам о клокочущих порогах Леопардовой реки, о вечно мокрых, гудящих хижинах на сваях, о празднике Посоха, когда мальчики народа раджпур дерутся, не прикасаясь друг к другу, а палки и камни летают у них внутри очерченного круга. Я рассказала им о празднике Гневливой луны, когда по шести женским ремеслам соревнуются девушки, и лучшей достается венок из листьев винного дерева, которые можно заваривать всю зиму, и вся семья будет пьяна темно-коричневым чаем.
Девушки соревнуются в искусстве прятаться за спиной нападающего, поют заклинания, заставляющие распускаться цветы, убивают голосом домашних коз, сквашивают молоко и укрепляют настойки, а также определяют болезни человека, не поднимая покрывала. Мне приходилось занимать сверстников, словно я была старше, но дело не в возрасте, а в опыте. Наши похитители запрещали разжигать костры, им нравилось прятаться в полной темноте, а ночами в горах можно было легко замерзнуть. Мы жались друг к дружке, обнимались, и, во многом благодаря моим байкам, многие спаслись…
То есть они спаслись от смерти в первые дни плена, не более того.
Сейчас я понимаю, отчего мы так уставали, и отчего так долго пробирались по заснеженным перевалам. Гандхарва старательно избегали поселений и дорог, и уж конечно, не желали пользоваться Янтарными каналами. Кажется, мне тогда не исполнилось и тринадцати лет, но точно неизвестно. Я не знала тогда, что полукони, как и все прочие разумные, не принадлежащие к человеческим расам, избегают каналов. И вовсе не только потому, что везут на невольничий рынок Бомбея будущих евнухов и дэвадаси…
Полукони часто гибли в Янтарных каналах. Точнее, не возвращались наружу — это еще не означает, что гибли. Тем не менее, они предпринимали все возможное, чтобы не нырять в темную воду, будь то жерло заросшего мхом колодца, в заброшенном лесном городе, или кишащая птицами мелководная пойма реки. Они проваливались сквозь янтарную ткань бытия, как проваливаются люди-перевертыши, люди-водомерки, а иногда и нюхачи. Такое ощущение, словно они в чем-то тяжелее людей, и упругая янтарная ткань не выдерживает их веса. Но вот еще одна необычная, тревожная деталь — рвутся лишь те каналы, которые ведут на другую твердь.
Словно что-то мешает гандхарва и прочим нелюдям покидать родной дом.
Минуло восемь восходов, когда нас, измученных и отощавших, привезли в тот самый заброшенный город Золотого коня. Вопящие на все лады джунгли вдруг отступили, и отряд похитителей очутился в начале широкого проспекта, взорванного камнеломкой и непослушными пестрыми цветами. Плоские отшлифованные плиты разъехались, встали на дыбы, пропустив ростки упрямого бамбука. Здешний бамбук отличался особенно буйным нравом, вероятно, потому, что почва под фундаментами была обильно удобрена плотью погибших рабов. Я впервые попала в селение, где никто не жил постоянно, но ошивалась масса народу, где круглый год шли торги, но никто не собирал подати, где соблюдали законы, которые не устанавливал ни один законный правитель.
Здесь процветал детский невольничий рынок. А с торговлей детьми ситуация всегда особенная; это я сейчас дам фору любому умнику, тогда я не разбиралась в тонкостях, поскольку сама была почти ребенком. Торговля детьми сложна тем, что малютка может случайно оказаться сыном или дочерью раджи, шейха, или, что еще хуже, находиться под покровительством какого-нибудь могущественного ордена. Например, клан гончаров из верховий Янцзы имел несносную привычку посылать подростков проповедовать и собирать милостыню среди полудикарских пастушеских племен. За последние годы таких мальчиков дважды продавали мне жулики из Бомбея, затем обман вскрывался, и я немедленно отряжала посольство, возвращавшее мальчика в руки монастыря.
Потому что, если мне недавно посчастливилось одолеть парочку гончаров и даже отбить у них нюхача, это лишь вопрос счастливого везения. Я вырвалась за пределы, едва не погубив себя, и пожертвовала жизнью Тонг-Тонга…
Лучше не трогать детей гончаров, ибо они способны мстить десятилетиями.
Всех нас, испуганных грязных детей, привели к старому седому полуконю. Несмотря на палящую Корону, он грелся у очага, закутавшись в толстую шерстяную попону. Его левый глаз заплыл бельмом, отвислую нижнюю губу когда-то криво заштопали, очевидно, после удара ножом, а дряблые руки тряслись, поднося ко рту чайник с длинным носиком. Главарь работорговцев был стар и изрядно потрепан жизнью, но не выпускал власть из слабеющих рук. Две девушки-гандхарва принесли кувшины с нагретым бальзамическим маслом, откинули попону и принялись натирать старику спину. На его задних ногах пузырились болячки, шерсть выпадала клочьями. Тот рыжий, что командовал пленившими нас разбойниками, выступил вперед, опустился на колено и поцеловал старику руку.
Вокруг вздымались колючие стены, заканчиваясь мрачным сводчатым потолком. Громадные каменные блоки повело, между ними проросли зеленые колючки, но заброшенное здание могло простоять еще сотни лет. Узкие окна почему-то располагались очень низко от пола; тогда я не соображала, что здания строились не для людей. В нишах валялись обломки статуй, видимо, разрушенные землетрясениями. Полы в здании сплошь заросли пушистой травой, среди которой на бамбуковых помостах спали женщины-полукони, в обнимку с младенцами. Очевидно, это был гарем хозяина рынка. Из близкого леса периодически доносились завывания шакалов и рык ибриса. В самом городе не раздавалось ни звука, кроме сухого шелеста бамбуковых рощ.
Я жадно осматривалась, потому что так меня учила Мать волчица. Какие бы передряги нас ни настигли, любила повторять моя наставница, никогда не упирай взгляд в землю. Лишь духам, хранящим песочные часы будущего, ведомо, что произойдет до следующего восхода. Всюду и всегда следует запоминать, следить и впитывать.
И я следила. Сквозь узкие горизонтальные окна я видела статую Золотого коня. Золото с него давно облезло, на спине свили гнезда аисты, а передняя нога обломилась много лет назад и валялась тут же, обросшая со всех сторон светло-коричневыми побегами бамбука. Золотой конь вздымался над покривившейся площадью на высоту не менее сотни локтей, от него шло суровое немилосердное обаяние бога-воителя. В левой деснице он когда-то сжимал оружие, но оно тоже выпало и превратилось в прах, вместе с пальцами. Его грандиозная физиономия представляла собой невероятную смесь между вытянутой мордой лошади и бородатым лицом степенного мудреца из страны Вед. Под его выдающимся подбородком, на шее, и в глубине остроконечных, горделиво поставленных ушей сияли остатки позолоты. Титан был высечен из камня; даже во времена Золотого коня не нашлось столько благородного металла на его создание.
Когда-то тут кипела жизнь. Узкие проходы между приземистыми зданиями разбегались спиралями, между низких оград торчали шестигранные столбы из черного мрамора, угадывались очертания бассейнов и поваленные аркады водопроводов. Низкие проходы внутрь замшелых домов походили на лисьи норы, только большего размера, как будто нарочно изогнутые самым нелепым образом. Нас связали по трое и на ночь заперли в клетках, прямо под брюхом Золотого коня. Рассмотрев запоры, я воспряла духом, но тут оказалось, что вокруг наших клеток натянули железную сеть, а внутрь запустили трех подрощенных тигрят.
Бежать нам некуда, так решили гандхарва. И они были правы, поскольку Дочь волчица еще не умела справляться сразу с тремя хищниками. Это умение приходит позже, когда женская кровь становится регулярной. Ночь мы провели, отбиваясь от москитов, и у половины детей к восходу лица превратились в лиловые подушки с щелочками глаз. А потом появились сторожа, загнали тигров в угол сети железными пиками и выволокли нас на помост. Две девочки и один мальчик подхватили лихорадку, заразились от вредного гнуса.
Их убили при нас, закололи и бросили тиграм. После этого остальные дети прекратили стенать и плакать. Мальчиков увели в одно из дряхлых каменных зданий, поверх которого давно вымахали кусты, а девочек заставили раздеться. Кто упирался, тех били, сильно, наотмашь, как бьют непослушных собак. Я не стеснялась раздеваться при шаманках, когда нас купали, но здесь, на голом месте, под равнодушными взглядами разбойников, мне стало не по себе. Их совершенно не возбуждали девушки и женщины человеческого племени, их возбуждало только золото. Хотя я так и не узнала, на что полукони бамбуковых лесов тратят свои богатства. Как и встарь, они бражничают, дерутся, роют странные кривые норы и одеваются в нелепые лохмотья…
Покупатели уже ждали. Меня и еще двоих двенадцатилетних девочек купила женщина, завернутая в балахон цвета кипящей меди. Обыкновенная женщина, без всяких копыт, только очень высокая. В ней, наверное, было не менее пяти локтей роста. Естественно, я тогда не догадывалась, что встретилась с огромной редкостью. Старшая жрица храма Сурьи происходила от потомков циклопов, весь их банджар из поколения в поколение сохранял невероятный рост. Ее лицо скрывала накидка, звенящая железными монетами. Обильно умащенные, крепкие пальцы рук, также унизанные кольцами, причинили мне немало боли.
Она ощупывала меня везде, а сзади меня держал за локти вонючий полуконь, он гнусно хихикал, когда я пыталась брыкаться. Одну из нас троих жрица забраковала, ведь ей нужны были исключительно девственницы. А меня и подругу, имени которой я так и не спросила, закинули нагишом в железную корзину, укрепленную на телеге с громадными колесами. Два жующих буйвола равнодушно смотрели на наши слезы, они готовились потащить следующую телегу.
Спустя четыре восхода нас привезли в храмовую опочивальню, расположенную за мусорными полями Бомбея. Нас жестами заставили вымыться, но женщину с железными перстнями не удовлетворило качество мытья. Пришли трое женщин помоложе и поочередно отдраили нас так, что у меня после белого песка и мочалок несколько дней саднила кожа. За годы, что я провела в храме Сурьи, мне не позволили быть грязной больше половины восхода. Они продели мои щиколотки и запястья в кожаные браслеты и растянули меня на холодном скользком столе, как на дыбе.
Я не плакала, я смотрела в потолок. Там, из-за крестовины потемневших балок, на меня поглядывали крошечные птенцы ласточки. Я не плакала, когда женщины принесли горшок с раскаленным воском и стали сдирать с меня волосы. Они выбрили мне голову, брови и все остальное, даже крошечные черные волоски на локтях. Они перевернули меня на живот и растянули ноги в кожаных кандалах, чтобы добраться туда, куда до них заглядывала только моя мать.
От воска и щипцов мне хотелось визжать, но я даже не вскрикнула. Красные волчицы никогда не показывают слабость перед лицом подлого врага. Обойтись без слез не получилось, я напрудила из глаз целое озеро. Я шмыгала носом, елозила лбом по гладкому столу и гадала, когда же все это кончится, и меня, наконец, сунут в котел.
Вероятно, Рахмани прав, когда говорит, что лишь глупец не радуется испытаниям, выпавшим на его долю. Пожалуй, именно благодаря жестоким процедурам, которым подвергали меня на этом скользком столе в течение месяцев, я привыкла ненавидеть грязь. Даже в долгих переходах с караванами вьючных лам я таскаю за собой походную ванну и запас мыла.
Великанша, укрытая тканью, заговорила с нами, но мы не понимали ни слова. Для нас не нашлось переводчика, и первые месяцы в Черной Пагоде я снова ощущала себя новорожденной. Приходилось привыкать не только к речи, но к правильным движениям, поступи, поклонам и танцу…
Танцы отбрасывали все наносное. Танцы походили на сито золотодобытчика, в них просеивались лень, глупость и бездарность. В Черной Пагоде любые телодвижения совершались в угоду святыне, то есть Короне, как привыкли ее называть родные мне Матери волчицы. Весь громадный храм, вся Черная Пагода, со ступенями, уходящими в пену океана, был посвящен ослепительному Сурье. В фундаменте здания замерли две дюжины гигантских колес, каждое в два человеческих роста. Высеченные из гранита, колеса напоминали паломникам о мощной колеснице бога, который ежеутренне воспарял над безумием джунглей. Фризы храма украшали бесконечные растительные орнаменты, а круглая калаша, венчающая крышу, похожая на перевернутую золотую чашу, на рассвете так ослепляла своим блеском, что поневоле приходилось опускать глаза, и хотелось упасть ниц.
Так и поступали сотни паломников, еженощно разжигавших костры за линией гробниц. Начиная от вросших в землю плит основания и вылизанных соленым океаном ступеней, Черная Пагода была почти целиком покрыта любовными барельефами. В самом низу, обходя бесчисленные углы главного здания, паломники, странствующие йоги, магараджи и их свиты натыкались на совокуплявшихся слонов, леопардов и винторогих. Выше располагались изображения десятков видов птиц и мелких лесных тварей, и, наконец, люди, в самых разных позах любви, какие только могло предложить воображение. Чем выше поднимался взгляд, тем крупнее становились фигуры на барельефах, тем более вольными становились сюжеты…
Мне предстояло стать рабыней-женой бога Сурьи, храмовой танцовщицей дэвадаси, в обязанности которых входят далеко не только танцы. Хотя танец венчает все прочее. Так случилось, что наваб провинции казнил сразу двадцать семь танцовщиц из Черной Пагоды за то, что они отказались развлекать свиту раджи, остановившегося проездом из Брушварнешвара в Бомбей. Обычно недостатка в девушках не наблюдалось; многие почтенные семьи завещали Черной Пагоде своих неродившихся дочерей. Те, кто с первых младенческих волос поступал в услужение богу-мужу, к семи годам осваивали катхакали, а затем — манипури, с ножными и ручными браслетами. А лучшие из девочек еще до совершеннолетия приступали к исполнению бхагаратнатьям, бесконечно сложного и бесконечно древнего, похожего на упорный росток, пробившийся из глубины веков, взлелеянный и политый слезами поколений храмовых проституток.
Впрочем, нет счастья и довольства тому нечестивцу, кто оскорбит жен бога столь низменным и подлым эпитетом!
Так считала старшая жрица, прапраправнучка одноглазого циклопа, оплодотворившего одну из рабынь из страны Вед, так повторяли за ней высокопоставленные любовники моих старших подруг, навещавшие их в промежутках между долгими кровавыми службами… Я ненавидела гандхарва, выкравших меня у славного племени кочевых торгутов, но поневоле проникалась теплыми чувствами к своим новым покровительницам. Я понятия не имела, в какой стороне течет Леопардовая река, но ночами просыпалась от рева ее порогов и обливала слезами жесткую подушку. Это происходило все реже и реже, поскольку юность легче гнется, чем ломается, особенно когда ее гнут умелые, опытные руки. Поблизости, на четыре восхода пути, не пробивался сквозь почву ни один Янтарный канал, а из ближайшего, как назло, путь вел на Зеленую улыбку. Даже если бы я добралась до садов раджи, меня зарубили бы саблями у темного пруда, откуда начинался канал.
Я дважды пыталась бежать, но меня очень быстро возвращали охотники из окрестных деревень. Меня и других девочек насильно поили отваром из молодой коры, после чего хотелось только одного; дикие, бешеные желания иссушали плоть, а старшая жрица сидела подле, как всегда, в яркой накидке, прикрывающей лицо, и гладила по связанным ногам. От сладкого отвара гудели виски, зато слова нового языка запоминались быстро, а привычное уже наречие торгутов забывалось…
Я училась, и кто теперь может уверенно заявить, что новые умения меньше мне пригодились в жизни, чем те, которые готовились преподать настоятели айна, умевшие гулять по воде?
Оххораджа Шестой казнил двадцать семь состоятельных девушек, каждая из которых могла часами изливать свою пламенную сущность перед каменным ликом безжалостного Сурьи. Каждая из танцовщиц имела щедрый надел, позволявший снимать за сезон до трехсот горшков риса, и богатый дом в лощине, со служанками и мальчиками. Каждая из них имела богатого друга, оплачивавшего капризы, груды драгоценностей и десятки фунтов бесценных масел, которыми принято умащивать нагие тела перед священным танцем. Оххораджа казнил девушек, отказавшихся обслуживать его влиятельных гостей.
Старшей жрице пришлось срочно латать прорехи в людской силе, если здесь удобно привести такое военное сравнение. И об особой срочности речь не шла, но состоятельные семьи из окрестных, спрятанных в джунглях городков передумали жертвовать своих дочерей на потребу кровавым князькам. Разбойники гандхарва очень вовремя подсуетились, предложив жрицам несколько детишек по сходной цене. Не могу не отметить, что меня выбрали по причине исключительной красоты.
Если следовать пути откровенности, как советовал бритым желтошапочным мальчишкам праведный лама Урлук, то следует признать, что особую красоту во мне в те дни разглядеть было непросто. Скорее всего, прапраправнучка циклопа угадала в девочке-грозе внутреннюю прелесть, присущую, вне всякого сомнения, всем волчицам народа раджпура. Прелесть, которую невозможно скрыть шестью слоями грязи и полчищами насекомых…
Я научилась услаждать мужчин раньше, чем стала верно выговаривать стихи, сопровождающие танец во славу лучезарного божества, пересекающего небесный свод на грозной колеснице. Я научилась выгибаться назад и собирать в горшок рассыпанный горох, не отрывая ступней от пола. Я научилась одним верным ударом погружать нож в тело заготовленной жертвы и читать нараспев стихи, от которых у мужчин глаза покрывались маслянистой пленкой, а члены сковывала дремота. Я научилась защищаться, не прибегая к оружию, и играть на оголенных нервах тела, как на звонком рубабе. Взрослые подруги показали мне, как смешивать в нужной пропорции пение, игру бедер, температуру дыхания, вязкость чарующих масел, истому вечера и строгую улыбку божества. Там, где другие увидели бы для себя позор и смрад, я находила блеск власти и жемчужины обожания.
Красная волчица подрастала во мне.
Спустя год старшая жрица приготовила для меня два сюрприза. Она показала мне, как убивать невидимым ножом, не прикасаясь к телу врага, а лишь внушая ему взглядом, что нож существует. Вскоре великанша с вечно закрытым лицом представила меня моему будущему покровителю, брахману, которому предстояло совершить ритуальное соитие.
Он совершил все, что полагалось, и надо отметить, не нанес моей неокрепшей душе лишних шрамов. Я не кричала под весом толстого служителя Сурьи, зато вдоволь наоралась следующей ночью, когда меня привязали к знакомой скользкой скамье…
В одну руку мне вложили бубен, поющий голосами смирения и ласки, в другую — меч, поющий голосом гордости, девушки одели мне на шею семь ожерелий из свадебных раковин и затянули восходящие гимны.
Пока я проникалась ароматами благовоний и собственной значимостью, сзади подкрались младшие брахманы, прикрутили меня к алтарной скамье и приступили к свадебному обряду…
В ту весну в провинции Чурья правил тамильский царь Оххораджа Шестой, именно благодаря его жестокости и извращенному пониманию мудрых обрядов старины, воспевавших некогда женскую сущность мироздания, храм Черной Пагоды и претерпел столько лишений. Однако я успела избегнуть клеймения, которому позже стали подвергать всех девушек, как это принято в шиваитских храмах, где на грудях и бедрах выжигают лингам и йони. Меня они слегка изуродовали татуировкой, которую я мучительно и безнадежно стирала почти десять лет, той самой татуировкой, которую с таким упоением целовал Гор-Гор, почтенный председатель биржи, в ночь перед моим бегством из Бухрума…
У меня появился постоянный покровитель, человек ученый и в некотором роде романтичный. Он всегда приходил только ко мне, подчеркивая этим, как ему казалось, верность божеству, он делился со мной своими мелкими тайнами, убежденный, что доверяет их Сурье, а я ловко направляла его мысли, поддакивая и мурлыча. Он научил меня основам скрытой поэзии страны Вед, магическим стихам, где первые четыре строки наращивают в слушателе ожидание, а пятая строка несет множество оттенков смысла и рассыпается на языке, подобно лепесткам перезрелых роз. Он не имел права раскрывать секретов своей поэтической касты, но сделал это по приказу Сурьи, который, конечно же, прозвучал из моих хорошеньких губ.
Я убила дряблого поэта его же оружием, стих я оттачивала и закаляла почти сорок восходов. После неожиданной смерти моего немолодого любовника меня призвала старшая жрица и впервые ударила по лицу. Она моментально догадалась обо всем по запаху смерти, который скрывался у меня в складках одежды. Великанша спросила, зачем я это сделала.
— Он не хотел купить для меня корабль, — призналась я.
— Ты глупа, как краснозадая обезьяна, — уныло произнесла жрица. — Отсюда невозможно убежать. Я могу выгнать тебя, и ты за один восход опустишься до касты неприкасаемых. У тебя отнимут дом, почет и мужскую ласку. Из рабыни Сурьи ты превратишься в дыру для сбора скверны.
— Я все равно убегу. Я убегу через канал на другую твердь…
— До Янтарных каналов путь через ядовитые болота, а по дорогам тебе не добраться. На тебе татуировки дэвадаси, кроме того, ты пахнешь и говоришь, как дэвадаси. Ты подносишь себя, как полную чашу с двенадцатилетним вином, это слишком заметно…
И я отступила. Во мне еще было слишком много ребенка и слишком мало от взрослого, но я уяснила простую мысль, которую мне часто повторял мой следующий поклонник: можно сто раз бессмысленно бросаться на стадо буйволов с палкой, а можно один раз показать им горящий факел.
Этот мужчина, моложавый, высокий и почти красивый, принадлежал к банджару потомственных джайнов и находился в вангса со многими известными служителями своего непростого в общении божества. Все стремления многочисленных последователей его банджара сводились к тому, чтобы не нарушать естественного течения природных сил, вплоть до поступи муравья и парения свирепой осы. Я многому научилась у джайнов на закатах, когда Черная Пагода отдыхала от храмовых танцев и случайных посетителей. Да, я могла бы сбежать двадцать раз, уговорив какого-нибудь простофилю спрятать меня в повозке среди мешков с бататом и манго. Но, начав дело, следует его завершить, дабы не возвращаться, как говаривал мой суровый любовник Рахмани Саади. С деревенским поклонником моей гибкости и моих стихов я добилась бы грандиозных успехов. Родила бы ему штук шесть восхитительных малюток; девочек пришлось бы, во избежание полной нищеты, отписать на вечное служение все той же Черной Пагоде, а мальчики бы сгинули, насильно призванные в войско провинциального царя…
Я не задумывалась о результате, когда слепляла в единый комок безвольную жалостливую веру джайнов, склонявшихся перед всякой живой тварью, и сухие наставления Матерей волчиц, которые не признавали ни растения, ни животных, ни духов сильнее себя.
Я ведь накрепко запомнила слова Красной Матери, что духов сильнее человека быть не может. Ведь если бы духи стали сильнее человека, они давно повелевали бы нами, как блеющими овцами, а это не так. Блеющей овцой, пачкающей шерсть в собственном навозе, становится лишь тот, кто недостоин повадки Красного волка. Красный волк способен неделями терпеть в засаде, но никогда не станет терпеть в неволе.
Я терпела в засаде, пока однажды, в период цветения белого шиповника, о подводные ступени Черной Пагоды не потерся днищем корабль джайнов. Жрецы миролюбивой секты берегли ос и скорпионов, но без угрызений совести использовали труд сотни весельных рабов. Мой покровитель отплывал в сторону Желтого моря, в далекий край, именуемый страной Бамбука. Услышав такую новость, я двое суток танцевала только для него, а затем еще сутки — для его мудрых спутников.
Как и следовало поступить мудрым мужчинам, они проявили лучшие качества. Глотая слюну от блеска моих порхающих бедер, от иероглифов, которые выводил в воздухе мой пупок, от ароматов имбиря и эфедры, джайвы взяли меня на корабль. Грохнул барабан, внизу защелкал бич, и свежая смена гребцов ударила веслами о воду…
Я должна ненавидеть злобных карликов гандхарва, продавших меня за скупую горсть серебра, отнявших у меня детство.
Но я им благодарна. Потому что они подарили мне Рахмани.

24
КИПЯЩИЕ ОЗЕРА

— Снорри, я проснулся…
— Как я счастлив, — хмыкнул Два Мизинца, изображая равнодушие. — А я уже собирался закидать тебя валежником и позвать медведицу, чтобы вам легче было перезимовать.
— Они… они ушли, Снорри?
— Доминиканцы? Сбежали, как трусливые гиены, дом Саади. Ну, натерпелся же я страху от их зеркал… Вы видели, дом Саади, эти чернокнижники научились старить на десятки лет. Прежде, я слышал, их отражениям не удавались такие фокусы…
Рахмани с трудом поднялся, разминая затекшую шею, собрал в пучок дыхание, поприседал, с тревогой вглядываясь в зыбкие полотнища горячего тумана.
— Снорри, ты готов?
Кипящие озера представляли собой грандиозное зрелище. Температура воды у каменистого берега позволяла купаться, а дальше темная масса извергалась пузырями, клокотала и бурлила до самого горизонта, закованная в ложе из горячего гранита. Впрочем, горизонта видно не было, в десяти шагах колыхался густой, как патока, туман. Когда Рахмани впервые прибыл в Ютландию, он приехал как раз с юга, на почтовой карете из славного города Киля. Будущий ловец Тьмы не спал все восемь часов, пока карета катила, подпрыгивая на торчащих корнях, вдоль берегов Кипящих озер. Колоссальный водный массив охватывал Брезе подковой, из него на юге брали начало несколько рек, и все они оставались теплыми, даже в своем среднем течении, где уже могла водиться рыба. Эта часть озерной страны потому так и называлась — Северной дельтой.
Между началами трех крупных рек, на сотни миль раскинулось невысыхающее, горячее болото, с которого и поднимались убийственные стригущие смерчи, также не находящие объяснения у современной науки. На севере, над семью Кипящими озерами, вечно висели влажные перины низких облаков, сквозь которые было невозможно рассмотреть, что делается в ста локтях от берега. Считалось, что озер всего семь, но активность подземных источников каждое лето менялась, и порой озера сливались в одно кипящее море. Тогда вода из гранитных чаш выплескивалась на землю, губила леса, птиц и живность, а иногда даже перекрывала дороги, ведущие из Брезе на юг, во владения галлийских баронов и романских колдунов. Считалось, что темные воды подпитываются горячими ключами, но никто не мог это доказать или опровергнуть. При попытке измерить глубину любой естествоиспытатель неминуемо бы сварился. Также считалось, что в центре озерного края существуют вполне прохладные острова, и находились безумцы, улетавшие туда на воздушных шарах, либо на ящерах, завезенных с Великой степи, но никто из них назад не вернулся. Составители атласов при дворе Его величества раз в несколько лет пускались в опасное сухопутное путешествие вокруг озер, дабы хоть как-то улучшить карты, но всякий раз возвращались понурые.
Точные карты можно было выбрасывать каждой весной.
Кипящие озера не стояли на месте, они почти непрерывно перемещались и, кроме того, неутомимо захватывали новые территории. Лесорубы и охотники помнили названия деревень, сгинувших под напором горячей воды. В особо бурные годы отчаянные придворные астрологи предсказывали королям Ютландии, что озера захватят всю страну, но предсказания не сбывались. Озера мигрировали, но, добавив бед в одном месте, отступали в другом, оставляя за собой поля питательного, пересохшего ила. Кинув в этот ил семена, крестьяне успевали снять два пышных урожая за короткий летний период, невзирая на заморозки и град. Живых организмов, родившихся в озерах, никто предьявить не мог. Впрочем, ко двору короля и во владения ярлов стекалось множество проходимцев с предметами, якобы обнаруженными на дне одного из озер. При дворе лучезарного монарха Георга всегда служили нюхачи, которые в два счета определяли ценность находки. В девяноста девяти случаях из ста выброшенное на берег Кипящего озера оказывалось подделкой…
Кроме подарков уршадов.
Кажется, уршады водились даже там, откуда убегали тараканы и серые крысы.
— Я готов, — глухим, скрипучим голосом сообщил Снорри. — Отвернись, не смотри на меня.
Словно ветер со свалки ударил Рахмани в спину, смрадная пятерня попыталась взъерошить седеющие кудри, а мелкие иголки пробежали по спине и ногам. Так организм всегда реагировал на волшебство перевоплощения. Снорри Два Мизинца, когда-то беглый раб из страны Вед, больше известный на Зеленой улыбке как предводитель гильдии Брезенских воров, окончательно принял свой истинный облик…
Рахмани запрыгнул водомеру на спину. Ему показалось, будто он оседлал жесткую гимнастическую скамью, внутри которой носился плохо смазанный поршень. Спина Снорри вытянулась на длину почти в три локтя, обросла жесткой, пропитанной жиром щетиной. Позади Саади, вывернув вверх коленные суставы, мелко подрагивали ноги паука-водомера. Передняя пара ног, широко расставленных в стороны, с неимоверной скоростью заколотила по поверхности кипятка.
Длинные руки Снорри спрятал на животе, а узкую голову, укрытую мягкими еще хитиновыми чешуйками, задрал вверх. Глаза его превратились в крохотные черные бусинки, втянулись в глубокие глазницы и обросли густыми ресничками, ноздри вывернулись вверх, нос превратился в жесткий, подвижный хоботок. Каждая из четырех ног, подметающих бурлящую поверхность озера, заканчивалась широкой ворсистой подушечкой, в которых с трудом угадывались человеческие ступни…
— Береги физиономию, — прохрипел Снорри. — Ох, дьявол, как горячо!
Горячо, очень горячо, подумал Рахмани, отплевываясь от жалящих раскаленных брызг. Паук несколько раз вильнул из стороны в сторону, приноравливаясь к ветру и поверхностным течениям, затем выровнял бег и ускорился так, что стрекотание его ног слилось в мягкое жужжание, а вместо отдельных конечностей Саади видел череду мельканий над всплывающими гроздьями пузырей.
Руки ловца очень быстро покрылись множеством мелких ожогов, но избегнуть их было невозможно, поскольку приходилось крепко обнимать колючий торс Вора из Брезе, походивший на ощупь на скользкое полое бревно. О том, чтобы приподнять закутанную в платок голову и взглянуть вперед, не могло идти и речи. Сквозь мерное жужжание паучьих ног Саади слышал, как взрываются гирлянды пузырей над подводными гейзерами, как тяжко вздыхает пучина, кряхтит в надоевшем базальтовом ложе, и ей так хочется потянуться, расправить мышцы, вырваться из каменных оков, устроив людишкам очередной губительный потоп…
Ловец Тьмы снова и снова вспоминал наставления Слепых старцев.
— …Однако, Рахмани, самая удивительная твердь — это Великая степь. На других твердях тоже живут дэвы и ахуры, однако лишь на Великой степи они сильны, как нигде. На Великой степи, помимо людей, обитает еще множество иных разумных, и не наш удел ругать или восхвалять план Всевышнего, задумавшего именно так. На Великой степи сильны колдуньи раджпура, умеющие наводить миражи и подчинять растения и зверей, а также магия банту, которые умеют задерживать отлетевшие души и возвращать их в тела мертвецов.
Пожалуй, самая непонятная тайна Великой степи — это Искандер Двурогий, да будет проклято и восславлено его имя. Дело в том, Рахмани, что воитель с таким именем рождался и на Зеленой улыбке, и у нас, на Хибре. И кое-где можно раскопать присыпанные песком останки столиц его сатрапий. Они повсюду назывались Александриями и в течение веков укрепляли власть макодонян. Но Премудрому господу было угодно, чтобы латины Зеленой улыбки, вскрывавшие вены быкам на алтарях Победы и Гермеса, разбили статуи Александра и поклонились Иешуа, несчастному пророку, умершему от зноя на кресте. Латины Рима когда-то превозносили Двурогого, но растоптали саму память о нем. У нас на Хибре тоже жил воитель Искандер, он разгромил армии божественного Дария, завоевал Нил, Чад, дошел до Аральских топей и сгинул… А его наследники развалили империю за считанные годы. Отчего же империи Искандера Двурогого, правившего почти сорок лет Великой степью, удается столетиями удерживать власть?..
Тут таится еще одна из великих загадок, Рахмани. Ведь империя Хин не менее сильна ресурсами, а в Золотой Орде вдвое больше воинов, чем под знаменами сатрапов. Кроме того, на западном полушарии дремлет громадный материк Америка, с него приплывают свободные инка, не подчиняющиеся никому, и строят свои торговые фактории вдоль западных рубежей Македонии, от Лондиниума до Танжера…
Однако власть сатрапов держится много веков. Отчего так происходит, Рахмани? Неужели силы нескольких тысяч центавров, боевых псов и тяжелой кавалерии достаточно, чтобы удерживать в повиновении целую твердь? Об этом, Рахмани, удачно сказано в трактате мастера логики и каллиграфии, преподобного даосского монаха Цзы, из клана речных гончаров. Ты никогда не слышал об этом человеке, и ничего удивительного — он жил несколько столетий назад на Великой степи, а записи свои не выносил из стен монастыря. Только чудо позволяет нам их читать…
Никчемный подмастерье гончара, как он себя называет, пишет о том, что в армии магараджи Архавебедшанкрьи, к примеру, имелось четыреста боевых слонов и восемьсот боевых винторогих, с лезвиями, укрепленными в рогах. Кроме того, с ним объединились две тысячи полуконей гандхарва из Бомбея, и это, не считая строителей миражей, метателей тьмы и заклинаний черной оспы. Пехотных же сил было у магараджи не менее пятидесяти тысяч. Они напали на три Александрии, а также на четыре крепости наместников вдоль Шелкового пути, растоптали гарнизоны и хлынули в Янтарные каналы. Они стремились попасть сразу в Фивы, в Афины и в Александрию Великую, и им это удалось. Однако их встретили огнем и смолой, в каналах пролилась кровь, и твердь вздрогнула. Оборвались и захлопнулись сразу шесть древнейших каналов, казавшиеся доселе незыблемыми, как Гималайские горы. Еще до начала войны каждый день проходили туда и обратно до полутысячи вьючных животных, и сразу могли разминуться четыре каравана. Янтарные каналы захлопнулись, почуяв кровь, и похоронили внутри себя многие тысячи солдат. Причем они захлопнулись, когда внутри передвигалось достаточно бунтовщиков из страны Вед, а рядом, у самых колодцев, толпилось уже несколько тысяч македонян и центавров, готовых отстаивать первенство эллинов.
Янтарные каналы взорвались, Рахмани, как будто все, кто в них находились, состояли из прекрасного гранулированного пороха, который производят в Чжанджоу мастера империи Хин. Конечно же, там имелся порох, в мешках, притороченных к спинам вьючного скота, но взорвался не он… Кстати, одновременно со взрывами, разрушившими половину Фив и Афин, испустила крик боли и повалилась в смертельных судорогах весталка, известная как оракул из Дельф. Перед смертью она успела выкрикнуть лишь два слова, которые в переводе на язык парсов означают: «Воздастся всем!»
Но на этом дело не завершилось. Монах Цзы упоминает серию землетрясений, прокатившихся по всей Парсии и Вавилону, о том, как трещины пересекли Шелковый путь, и оттуда хлынул серный пар, о том, как рухнули здания от Иерусалима до Исфахана, а мудрецам и пророкам, принадлежавшим к разным верам, было одно видение — рухнувший на колени могучий буйвол, сердце которого рвется на части…
Спустя столетия, промелькнувшие после восстания магараджи Архавебедшанкрьи, мы можем твердо сказать — это был предел. Янтарные каналы между Великой степью и другими твердями натянулись так, как натягиваются жилы у сборщика фиников, карабкающегося на пальму. Каналы натянулись и стали рваться, убивая людей внутри себя и снаружи, в большом удалении от темных вод. Никто теперь точно не учтет, сколько тысяч человек, не причастных к войне, погибло в самых дальних уголках Хибра и Зеленой улыбки, сколько темных вод обрушилось в расщелины, похоронив целые города, вызвав цунами и бури…
Бедами для всего мира заканчиваются попытки что-то изменить в устройстве Великой степи.
Великая степь едва не погибла, захлебнувшись в крови. Твердь не желала больше переносить войны. К счастью, у тогдашнего сатрапа Афин хватило мудрости прекратить войну. Он понял, что сгинут все, если с бунтующими провинциями не найти компромисс. Преподобный гончар Цзы, путешествовавший тогда с караваном вдоль Шелкового пути, прилагает скучное описание того, как снижались налоги, как были отпущены многие провинившиеся из тюрем, как состоялась пышная встреча нового наместника Александрии в Бомбее, и как снова, спустя год, в колодце маленькой деревни зародился Янтарный канал…
Вернувшись из своего долгого путешествия длиной в год, которое стало таким долгим из-за того, что отказывались открываться все Янтарные каналы, от Афин до среднего течения Янцзы, преподобный гончар Цзы не вернулся к выращиванию крылатых номадов, которыми так славятся горные монастыри. Оглушенный видениями во сне и видениями разрухи наяву, он посвятил остаток дней собиранию рукописей и легенд древности. Составляя свой трактат, переведенный гораздо позже и попавший к нам по велению премудрого господа, гончар Цзы изучил, насколько сумел, историю шестидесяти пяти больших и малых бунтов и междоусобных войн. Он сделал потрясающее открытие, которое, как это ни скорбно, было похоронено в кельях закрытого монастыря больше двух столетий. Ты уже догадываешься, Рахмани, о сути этого открытия…
Великая степь — это живая твердь, а каналы — это ее живые сосуды, перегоняющие янтарную кровь младшим сестрам, Зеленой улыбке и Хибру. И вовсе она не младшая сестра и не младший брат, а напротив — самая старшая из всех троих, поскольку умеет хранить мир и детей своих…
— Учитель, отчего же тогда мы молим Премудрого Ормазда, чтобы он подарил нам выход на четвертую твердь?
— Оттого, что четвертая твердь — это мудрейший и старейший из всей семьи. Она подобна старшему взрослому брату, которому приходится быть для малышей и отцом, и матерью. Но как занятой отец, мудрейший брат вынужден отлучиться по делам, смысл которых нам не дано постигнуть. Он отлучился и на время предоставил младшим самим устраивать удобный, разумный мир.
— А мы не сумели…
— Да, Рахмани, не только мы. Всюду вечное кровопролитие, всюду вопли и страдания, мор и голод. Только на четвертой тверди мир устроен справедливо. Там зажиточный купец щедро раздает беднякам не десятину, а треть, а может, и больше… Там чтят стариков и вечных богов, а вечные боги не мешают заблудшим душам поклоняться тельцам и крылатым тотемам… То, что выносит на Зеленую улыбку ледяная тьма, — это похоже скорее не на подарки безмозглых демонов, а на клочки пены, оседающие на гальке после грома океанских волн. Мудрость и наука на четвертой тверди видны по этим непостижимым чудесным подаркам!
Люди, живущие в раю, давно покорили бесов, насылающих болезни на человека и скот, они одолели саму смерть, разрушительницу наших надежд и ожиданий! Но жители четвертой тверди не только искусны в холодных науках, как их младшие собратья в университетах Зеленой улыбки, они равным образом владеют и магией, подобно детям Великой степи… Да, Рахмани, иначе и быть не может. На четвертой тверди никогда не стали бы вырывать ноги людям-паукам и выжигать единственный глаз циклопам, как это делают на Хибре сторонники зеленых знамен. На четвертой тверди царит братский мир между волшебниками и знатоками точных наук, там не пытают на кострах ведуний и прорицательниц, которых уже полностью перебили на Зеленой улыбке…
Там равновесие, Рахмани, счастливое равновесие, так написано и на внутренней стороне мраморного саркофага Кира. А ты слышал, что там написано? Конечно же, нет, откуда тебе… Там выбиты стихи, значение которых меняется каждые пятьдесят два года, а ведь именно раз в пятьдесят два года Хибр освещается сразу Короной и луной Укхун, их свет ударяет одновременно в окна по обеим сторонам саркофага, и можно прочитать стихи… Стихи о счастливом мире, меняющиеся каждые пятьдесят два хибрских года, переписанные и истолкованные бесчисленное количество раз лучшими придворными поэтами, но никогда не озвученные верно, ибо невозможно озвучить молчание.
Одни переводят пятую строку так: «Владыка мира, заглянув за край трех сущих, усомнился». Другие читают иначе: «Сомневаясь в пути к владычеству, найди четвертый мир за тьмой»… Что понимать под тьмой? Темную воду Янтарных каналов? Или вечную Тьму, окутавшую половину Зеленой улыбки? А сто пятьдесят шесть лет назад гениальный поэт Али Ахменид прочел пятую строку так: «Не доверяй власти над бытием, пока не вкусил истинного четвертого бытия»…
Именно поэтому недопустимо раскачивать хрупкое перемирие на Великой степи, ибо, если еще и она оторвется от Хибра, то на смену зыбкой тройственности придет хаос. Хибр и Зеленая улыбка погубят друг друга в вечной грызне, им некого станет винить в своих бедах, неоткуда станет воровать неграмотных рабов, негде станет покупать нюхачей и придворных колдунов…
— …Становится мелко, впереди остров! — прокричал в ухо седоку Вор из Брезе.
— Это не наш остров, бери левее!
— Но там я не чую…
— Делай, что я сказал, и не спорь! — рявкнул Саади и тут же пожалел, что широко открыл рот. Горячим паром обожгло язык и гортань.
Одежда на Рахмани насквозь промокла и прилипла к телу, в пяти локтях от себя он не различал ни зги, лишь мелькание лиловых теней в густом мареве. Иногда сквозь разрывы облачного покрывала пробивался луч Короны, тогда в вышине, на фоне призрачных замковых стен и распахнувших пасти чудовищ, загоралось сразу несколько коротких радуг…
— Дом Саади, налево глубина, я чую лишь глубину… Ах, дьявол, как горячо!
— Так и должно быть, упрямое ты насекомое! — превозмогая боль в ошпаренном языке, прокричал ловец. Ладони скользили по жирным щетинкам длинного паучьего брюшка, Рахмани чувствовал, как непоправимо сползает назад, хотя водомер держал туловище строго параллельно поверхности воды.
— Так и должно быть, Олаф наложил на остров тройное заклятие пути и к тому же постоянно сбрасывает в озеро бутылки с тьмой…
Больше Снорри не спорил. Шустро отталкивался чешуйчатыми ходулями от бурлящей, иссиня-черной воды, с хрипом выдыхал, со свистом втягивал пар и послушно нес свою ценную ношу к сердцу Кипящего озера.
Остров они так и не увидели и неминуемо проскочили бы мимо, если бы Рахмани не считал песчинки. Наступил момент, когда он приказал водомеру резко взять вправо, затем, спустя пару гязов, — свернуть влево и даже несколько назад. Снорри выполнял маневры, сквозь зубы, спрашивая себя, хватит ли сил выбраться обратно. Застенки доминиканцев в Порте ему уже казались не столь ужасными, по сравнению с перспективой заживо свариться. Он родился водомером, но не на Зеленой улыбке, где все превращения происходят в три раза тяжелее, а мышцы, даже подкрепленные колдовским варевом, могут отказать гораздо раньше, чем планировалось. Вор из Брезе возил своего старшего друга и избавителя на остров дважды, но сам неминуемо пронесся бы мимо. Существовало нечто такое, чем владели лишь дом Саади и хитрец Олаф, точнее, все хитрое семейство Олафа…
Совершенно неожиданно, после четвертого крутого виража натяжение воды ослабло, Снорри едва не провалился в глубину, отчаянно заработал конечностями, и… чуть не ткнулся головой в рыжую береговую гальку.
Рыжий остров словно висел посреди серого облака, его пустынный галечный пляж навевал тоску. Ни единой травинки или зеленого листка не украшало мрачный пейзаж. За широкой полосой гальки вздымались отвесные скалы, похожие на гладкие бока невиданных морских чудищ, выбравшихся погреться на берег. Желтые, багряные линии, прозрачные стекловидные вкрапления перемежались с черными полосами, обозначая смену геологических эпох. Со скал ручейками текла вода, мелкими звонкими водопадами обрушивалась на гальку. Только бесконечное журчание нарушало тишину. Два Мизинца упал на брюхо, разбросал ноги по твердым камням и одним глазом следил за космами тумана, цеплявшимися за верхушки скал. Казалось, что небо вплотную прибили к земле, и вот-вот закончится воздух, годный для дыхания.
— Пошли, — Рахмани пробежался до пестрого теплого монолита, среди десятков щелей отыскал нужную тропку в глубину острова. — Снорри, нам повезло застать отлив. Пошли скорее, пока вода не начала подниматься.
Проклиная свою бестолковую судьбу, водомер кое-как собрал в кучку свои дрожащие обваренные конечности и заковылял в гору, оскальзываясь и чертыхаясь. Он еле пропихнул сквозь щель свое голенастое, ставшее неуклюжим на суше тело. Тропа выглядела так, словно кто-то провел линию на бумаге, а затем смял эту бумагу в кулаке. За несколько песчинок Снорри приобрел больше царапин и ссадин, чем за предыдущий год. Он подвернул ногу, дважды поранил ступню на острых камнях, поспевая за неуловимо-ловким Рахмани, и успел заготовить пламенную гневную речь. Он собирался витиевато, но не слишком культурно высказаться в адрес самого ловца, которому вдруг приспичило удирать именно через этот, скрытый в Кипящем озере, Янтарный канал, и в адрес перевертыша Олафа, которого не затем дом Саади спасал от инквизиции, чтобы тот набивал брюхо и дрых, вместо того чтобы встречать друзей…
Отдуваясь, Снорри вынырнул из переплетения каменных глыб, с наслаждением окунул ноги в прохладный рыжий песок, и… моментально забыл о всех проклятиях, которыми собирался наградить Олафа и его семейство.
Потому что семейства перевертышей больше не существовало.

25
ТРОЕ В ЯМЕ

— Тебя предали полукони? — Я прижалась к решетке в попытке дотянуться до Зорана рукой. Не сразу я поняла, почему он не тянется ко мне навстречу. Позади моего мужа проходила горизонтальная железная свая, на которую было нанизано кольцо с его ножных кандалов. Он мог перемещаться исключительно вдоль сваи, ни на шаг не приближаясь к кольям, разделяющим надвое яму. В дальнем углу я заметила миску с мятыми овощами и бутыль с мутной водой. — Зоран, сколько ты тут просидел?
Мой муж.
Мой красавец, балагур и бродяга. Старший сын дома Ивачича, владелец торговой империи.
В яме. С разодранными в кровь коленями, в репьях и лишаях. Вокруг него витал стойкий аромат некачественного опия, заглушавший прочие запахи. Мне показалось, что сквозь опийную блокаду пробивается что-то очень неприятное, но… Так и не уловила.
Они его нарочно заставляли курить. Эти мерзавцы знали, как обезопасить себя от гнева пленника.
— Долго… — Он облизал запекшиеся губы и попытался улыбнуться. — Мы… мы отыскали Плавучий остров, мы отыскали целую колонию нюхачей… семнадцать девственных самок… но главное даже не это… мы впервые вступили в переговоры с пигмеями… Марта, ты понимаешь, что это значит?..
По моим ногам пробежала крыса. Я решила, что надо прощупать руками все по кругу, вдруг найдется… неизвестно что, но что-нибудь полезное. Потерявшийся двести лет назад топор.
— Я очень хорошо понимаю, куда мы оба вляпались, — простонала я. — Меру песка назад я всего лишь несла мертвый Камень пути и никому не причиняла вред. А сейчас я вместе с тобой буду обвинена в контрабанде, в покушении на собственность сатрапии, в подстрекательстве к военному перевороту, каждый из этих параграфов тянет на ночевку в муравьиной куче… Кстати, Зоран, — спохватилась я. — А почему ты до сих пор жив?
Не могла же я прямо тут, сквозь колья, прощебетать, как я соскучилась по его рукам, по его щетине и его твердому хвосту…
— Потому что я сумел договориться с пигмеями… Впервые они не дрались с нами, не кидались змеями, а сами пошли на переговоры. Желтое море становится слишком холодным для них, горячие течения ослабевают. Пигмеи намерены увести Плавучие острова южнее, намного южнее, к Суматре, если понадобится — они будут кочевать на запад до самого Леванта… Но там опасно. На юге их атакуют черноногие со своими ящерами и личинками гоа…
— Ну и что? — Я вытряхнула из-за шиворота рогатого скарабея. — Какое мне дело до пигмеев?
Зоран повернулся боком, и стала заметна грязная повязка, закрывающая его правое ухо. Мне захотелось завыть, начать биться лицом о скользкие колья и тут же расхохотаться от счастья. Зоран нес какую-то чушь, но он был жив, и мы были вместе.
Что-то кольнуло меня под левую грудь.
Обрывок воспоминания. Десятилетняя девочка в становище торгутов, теплая ладонь высокого ламы Урлука шутливо дает подзатыльник, но упрямые звезды порой ошибаются. Шаманки нашептывали тебе, что ты своими руками убьешь любимого одноухого мужчину…»
— Что у тебя с головой, Зоран?
— Уже заживает, неважно… Один подонок укусил, ха-ха-ха…
Кажется, он даже не чувствовал боли, так сильно его опоили или накурили.
— Что они хотят от тебя? Где все остальные? Где твоя команда?
— Полагаю, что половина моих парней погибла на плоту, во время первой стычки… — Ивачич впервые помрачнел. — Прочих я не видел. Я тут не меньше двух недель. Гандхарва уступили меня центаврам за двадцать мер золота…
У меня на языке крутился вопрос — цело ли его ухо? Глупый вопрос, недостойный внимания.
— За двадцать мер?! Недорого тебя оценили, высокий дом.
— Полукони откуда-то знали, что выкуп можно получить только от меня. Они в меня даже не стреляли, накинули сеть и душили в воде… Марта, не надо жалеть динариев на выкуп. Слушай меня… Как только мы доберемся до Хибра, я снаряжу десять… нет, двадцать кораблей… Мы пройдем самым крупным каналом, через Калькутту…
Я искала, за что бы зацепиться взглядом, мне необходимы были толстые корни деревьев, чтобы впитать хоть немного сил, а мой сумасбродный супруг, как всегда, витал в облаках. Я ощупывала себя в поисках спасительных амулетов, а он, даже пребывая в выгребной яме, продолжал грезить, мой вечный счастливец…
— Госпожа, его заставляли курить мак.
— Кеа, я заметила.
— Это дурной мак, госпожа. Не знаю, как называется сорт. Он вышибает другие запахи, он вреден для моего обоняния…
А Зоран все мечтал.
— Мы заработаем миллионы, мы сможем нанять не только центавров, но даже доминиканцев и несколько центурий клибанариев… Ты слышишь меня, Марта, мы сможем купить настоящих римских солдат на Зеленой улыбке! Пигмеи обещали нам перемирие взамен Камня пути…
— Что-о?! — на песчинку я забыла, что нахожусь под землей, в ожидании суда и казни. — Этим-то откуда известно о Камне?
— Они обратились ко мне… О, дьявол, как ноги болят… Марта, они обратились ко мне. Им некуда бежать. Море остывает, на юге их исконные враги, а на севере — льды и морские гады, которые снизу выгрызают плоть островов. Пигмеи согласны пожертвовать двумя самыми большими островами, на которые никогда не высаживались люди. Там огромная колония нюхачей, их там тысячи… Слышишь, Марта, тысячи?!
— Ох, Зоран, о чем ты?! О чем ты говоришь? — Я всерьез испугалась за его разум. — Наплевать на пигмеев, если нас скоро прикончат! Какое перемирие, если ты гниешь под землей, как последний раб? Если бы центавры хотели за тебя выкуп, давно бы нашли меня. Почему ко мне не пришел посредник?!
— А я им не назвал свое имя, — хихикнул Зоран. — Я вовсе не желаю, чтобы они явились к тебе и вытянули по каплям все наше состояние, ха-ха-ха… Меня привезли в мешке и сунули в эту яму. Я сказал уродцам гандхарва, что нахожусь в кровном родстве с шейхом Аббасом, который правит Аравией… А это, кстати, почти правда. Моя двоюродная сестра, как ты знаешь, замужем за четвертым сыном шейха, ха-ха-ха… Они испугались, когда я напомнил, что шейх Аббас дружит с ваном Цжао, а ван Цжао как раз управляет провинциями императора Чи, теми, что расположены вдоль Янцзы… Все очень хитро, Марта, ха-ха-ха! Я обманул, я запутал их. Карлики побоялись меня убивать, они приволокли меня сюда и продали за двадцать мер золота. Сдается мне, Марта, что здесь открылся свеженький Янтарный канал, уж слишком быстро они обустраиваются… Они валят лес круглые сутки, уж я-то слышу отсюда, ха-ха-ха…
— Так тебя допрашивали? Или ты торчал две недели в яме и ничего не предпринял? Они собирались требовать выкуп?! — Я подумала, что, поскольку мы теперь в яме вдвоем, выкуп центаврам получить будет весьма проблематично.
— А что я предприму? — Зоран вдруг стал серьезным. — Они ждали начальство. Только вчера прибыл гиппарх… Кажется, его имя Поликрит, он усмирял бунты среди туркмен. Только позавчера со мной впервые поговорили… Это все гандхарва, проклятые карлики! Мы хорошо заплатили им за плоты и за охрану вдоль Янцзы. Марта, мы достигли соглашения, но они нас продали…
Итак, позавчера, отметила я. Гиппарха Поликрита срочно вызвали из столицы, чтобы встречать Марту Ивачич. Начальник конницы прибыл два восхода назад и удостоил вниманием моего бедного супруга.
Как удачно все сложилось…
Не слишком ли удачно для случайности? И кто его угощал дурным маком?
— А ты как хотел? — разозлилась я. — Ты надеялся на их благородство? Ты надеялся, что твое золото полканам дороже, чем подачки со стола сатрапа? Ох, Зоран…
Он вовсе не был глуп, мой внезапно нашедшийся супруг. О нет, кто угодно мог быть глуп, только не он. Однако его подвела жадность, а это именно тот приятель, который столкнул в пропасть множество умных людей. Довериться жадности — это во много раз хуже, чем довериться трусости; с последним приятелем, кстати сказать, гораздо больше шансов остаться в живых. Зоран пренебрег опасностью, он слишком много раз выходил сухим из передряг и на сей раз поступился главным правилом охотников за живым товаром.
Зоран продолжал болтать, и я уже не сомневалась, что его рассудок помутился, но мои мозги пока что были на месте. Он твердил, что наступят новые времена, что его непременно вытащат отсюда… О да, очень скоро он выйдет отсюда победителем и в бесконечной милости победителя простит неразумных недругов своих…
Кажется, он не отдавал себе отчета, что находится не дома, на Хибре, где при всех трениях балканского эрцгерцога с султаном дом Ивачичей мог добиться правды, а в джунглях Великой степи, во власти передового отряда центавров, которым вменялось вершить суд и расправу над всеми нарушителями границ империи.
Между Джелильбадом и Александрией тянется вечная незатухающая война, конца которой не предвидится. Контрабандисты и работорговцы караются на Хибре незамедлительно и жестоко, как, впрочем, и все военные агенты македонской империи. Человек с печатью на запястье немедленно признается шпионом, и поступают с ним согласно законам войны. Сатрапы Искандера отвечают шейхам и султанам тем же, особенно зверствуют они, когда речь заходит о похищении национального достояния тверди.
Например, когда чужаки пытаются вывезти нюхачей. За нюхачами охотиться запрещено, их можно только покупать на разрешенных базарах, заплатив громадную пошлину…
Зорану удавались его сделки, пока он не был жадным. Он мог, как и прежде, честно заплатить пошлины, честно пересечь Янтарный канал, снова заплатить пошлины, якобы собираясь торговать маслами и шерстью, а затем нанять судно и плыть в обход владений императора Чи, в обход туманной дельты Меконга, в обход страны айнов, туда, где на подводных лугах пасутся Плавучие острова. А на обратном пути ему следовало воспользоваться секретными тропами, разделить отряд на несколько частей и отправить своих людей в тайные Янтарные каналы, в узкие колодцы, пропускающие в день не больше трех человек… А самому честно вернуться через одну из резиденций наместника, в очередной раз заплатив пошлину. Так было бы умно.
Вместо этого Зоран и на обратном пути поперся вдоль реки и нанял в проводники нелюдей. Полукони продали его, продали тех парней, кто выжил после драки, забрали себе нюхачей, все оружие и деньги.
Лучше бы он заплатил взятку самому наместнику или кому-то из диадархов, управляющих районами. Тем более что пигмеи предлагали в тысячу раз больше…
— От него дурно пахнет, Женщина-гроза…
В суете я совсем позабыла про нюхача. Мне удалось нащупать пару достаточно крепких корней, я надрезала их маленьким лезвием, которое прятала в каблуке, и прижала ладони к надрезам, чтобы подкрепить свои силы. Мне удалось вспомнить несколько заклинаний леса, и, наконец, я нащупала ближайший осиный рой.
— У него проблемы с баней, Кеа. Кстати, это мой муж.
— Дело не в грязи, Женщина-гроза. От него дурно пахнет. Он чем-то болен, но я не встречалась с такой болезнью… Я не могу, госпожа, слишком сильно пахнет опием.
Кеа нарочно болтала со мной на языке торгутов, но Зоран всполошился.
— Господь всемогущий! — воскликнул он, со звоном ковыляя вдоль своей привязи. — Марта, с кем ты говоришь? У тебя с собой нюхач?! Не может быть.
Я нащупала ближайший осиный рой. То, что не подходило для вооруженной стычки на дороге, прекрасно подойдет для побега из ямы. Один рой — это ничто, но в джунглях полно ос…
— Может, — возразила я, сняла крышку с корзины и поднесла ее вплотную к решетке. — Кеа, познакомься, это мой супруг, сын высокого дома Тиграна Ивачича, дом Зоран Ивачич… Не уверена насчет шейха, но племянник балканского эрцгерцога Михаила — это точно. Зоран, улыбнись, это Кеа, она девушка, и на сегодня она… гм…
— Где ты ее нашла? — изумился Зоран. — А-аа… Я понял, ты наверняка убила почтовый караван?
— Хуже. Я убила несколько гончаров. Они гнались за мной.
— Я тоже теперь служу в доме Ивачичей, — ловко ввернула Кеа. Я заметила, что она старается дышать ртом, опий был для нее губителен.
— Гончаров? Ты дралась с монахами? Но почему тебя арестовал наместник?.. И что ты вообще делаешь на Великой степи? — Зоран яростно почесал бороду.
Я любила его…
О, духи огня, как же я любила его, оказывается, несмотря на струпья, гниющие раны и лохмотья!
— Слишком много вопросов, — квакнула за меня Кеа. — Женщина-гроза нашла Камень пути. Гончары меня послали найти ее. Я нашла Женщину-грозу. Я предупреждала гончаров, что не следует выпускать красных номадов. Я предупреждала, что магия Женщины-грозы сильнее. Они не послушали меня. Женщина-гроза убила гончаров и убила номадов. Теперь я служу дому Ивачичей. Меня надо слушать.
— Тебя надо слушать? — переспросил несколько обалдевший Зоран. — Тогда скажи, почему ты здесь? Я спрашиваю — почему тебя не отняли у новой хозяйки?
Ухо. Он забылся и тронул себя за ухо, там, где приклеилась засохшая, окровавленная повязка. Зоран, спросила я молча, что у тебя с ухом?..
— Меня тоже беспокоит этот вопрос, — проскрипел нюхач, не забывая при этом жевать остатки раздавленных фруктов. — Мне тоже непонятно, почему мы до сих пор вместе…
— А тебе ведь все равно, кто тебя кормит! — Я не удержалась от колкости, но над вопросом Зорана стоило как следует подумать. Мой новый знакомый гиппарх Поликрит не производил впечатления идиота. Он не отобрал у меня нюхача, стоившего больше, чем все наемники его крепости…
Только думать было некогда.
Я полагала, что про нас забудут до темноты; тогда мне удалось бы призвать на помощь ядовитых тростниковых жаб и муравьев. Осы уже собирались в полет. Я не надеялась уничтожить весь гарнизон, достаточно было вызвать панику. Над головой постоянно кто-то сопел и почесывался. Кажется, охранять нас они поставили центавра. Меня это тоже запоздало удивило, обычно гордость воина не позволяет центавру служить надсмотрщиком.
— Кеа, кто там наверху?
— Двое. Полукони, госпожа. От твоего мужа дурно пахнет, госпожа.
— Чем он болен, по-твоему? — Я разглядывала тени, медленно перемещавшиеся вдоль прорех в крышке нашей ямы. Центавры ленились, патрулировали из рук вон плохо.
— Я не вполне уверена, госпожа. Некоторые заболевания, присущие человеку, непросто распознать даже на запущенной стадии… Если бы ты заставила его смыть запах опия…
До меня вдруг дошло, что Кеа меня жалеет. Она не решалась вынести свой вердикт, хотя давно унюхала все лишнее и опасное, исходившее от моего супруга.
— Кеа, говори прямо. Что с ним?!
— Марта, о чем вы там шепчетесь? — Зоран подался к решетке, до предела натянув цепи. — Мы не виделись вечность, а ты болтаешь с этим нюхачом…
— От них тоже смердит, госпожа, — Кеа потыкала корявой ручонкой в переплетение сухих ветвей над головой. Оттуда спускались на нитях паутины пауки и сыпались обожравшиеся гусеницы.
— Мне нет дела до полканов, — отмахнулась я.
— Они скоро умрут, — Кеа перешла на шепот. — Очень скоро, спустя несколько песчинок. Кто-то напоил их медленным ядом, госпожа. Если госпожа позволит…
— Говори!
— Кто-то оставил нас вместе, госпожа. Это странно, меня должны были продать или преподнести хозяину крепости. Кто-то посадил тебя в яму к твоему мужу. Это тоже странно и необычно. Возле нас нет никого, кроме этих сторожей, которые вскоре умрут…
Я обернулась к Зорану. Он снова что-то бормотал, погрузившись в мир иллюзий. От него разило опием и безумием.
Мой любимый мужчина. Даже в мире сказочных миражей он грезил о свободе Балкан, он полемизировал с эрцгерцогом, он скрипел зубами, командуя контрабандистами… Внезапно я разглядела пропасть между двумя главными мужчинами моей жизни. Рахмани еще в детстве был отмечен Слепыми старцами, подземными колдунами его народа, ему с ранних лет предстояла вечная борьба. Но, несмотря на пророчества и чудесные способности, дом Саади вел нескончаемую войну с самим собой. Он любил меня и не жалел сил, чтобы доказать себе обратное…
— Что ты еще чуешь? — Обеими руками я держалась за торчащие из почвы корни. Сырая земля падала мне за шиворот, попадала в рот и в глаза. Под ногами булькала прокисшая жижа. Кажется, кто-то из строителей крепости все же успел воспользоваться выгребной ямой по назначению…
— Я чую на ближних деревьях четыре осиные роя, насекомые рассержены…
Мой уважаемый супруг Зоран Ивачич, в отличие от своего одаренного друга, не обладал грандиозными талантами ни в одной области, за исключением фанатичной преданности крошечному клочку земли, в районе Балканских гор. В отличие от Рахмани, он не стеснялся сто раз в день заявить мне о своих чувствах, но…
— Почему так тихо, Кеа? Почему не слышно топоров?
— Они прекратили работать. Им кто-то приказал, и они ушли далеко, за тростники. Очень далеко никого нет, госпожа, кроме нас и…
Нюхач не закончил фразы, потому что один из центавров, охранявших нас наверху, умер. Он провалился передними ногами сквозь прутья, захрипел и дернулся раза четыре. Второй оказался крепче, он отбежал, прихрамывая, пытаясь поднять тревогу… и тоже сдох.
Вот теперь наступила настоящая тишина.
— Забавно, — сказала я, просто для того, чтобы сказать хоть что-нибудь. — Если про нас забудут, мы даже не сможем выбраться из этого кошмара… Я могу позвать ос, но не сумею одна поднять верхнюю решетку…
— Пресвятая дева, что за хрень?.. — пробормотал Зоран, разглядывая свисавшие между кольев копыта с бронзовыми подковами.
Я прозрела, но от этого прозрения мне не стало легче. Много лет я переставляла фигурки на доске, перетасовывала колоду, силясь отгадать, за что же создательница, Мать матерей, меня так наградила, за что удостоила двумя уколами в сердце. Большинству честных матрон достается один любимый мужчина и сколько угодно хвостов, вечно готовых к случке, а мне повезло увязнуть по уши в двух героях сразу…
Я прозрела. Я увидела, в чем они схожи, мои безумцы, мои ласковые тигры. Рахмани боги подарили весь мир, при его магических талантах он мог бы давно восседать на троне в золоте и парче, одним пальцем повелевая народами. Но он выбрал путь служения своему огненному богу, а не своему животу, а выбрав путь служения богу, тут же засомневался в нем, поскольку ума в Рахмани втрое больше, чем послушания. Выбрав же путь сомнений, он тут же усомнился и в этом пути, поскольку столкнулся со мной и спросил себя, не женщина ли ответ на все вопросы и ключ ко всем замкам…
Я прозрела. Как странно, что это приключилось со мной в сырой земляной яме, наедине с девчонкой-нюхачом и несчастным Зораном, благодаря побоям и опию, почти потерявшему рассудок. Моя вторая или моя первая вечная любовь, молодой дом Ивачич, вовсе не так запутан внутренне, как Рахмани. Он тверд и несгибаем, как железная спица, торчащая на площади в Дели, он выбрал путь служения не богу, но своему стенающему народу. И в отличие от Рахмани, он не предаст свою мечту даже ради меня. Зоран зарезал бы меня, рыдая, если бы я встала на его пути. А Рахмани, рыдая, разбил бы горшки с братом-огнем ради счастья со мной. А я кусок жизни мечусь в раздумьях и похоти между ними…
— Я бы сказала так… — кашлянула Кеа. — Кажется, в нашу партию вмешался новый игрок, госпожа. И лучше бы он поскорее поднял решетку. Скажем так, два восхода, а потом будет поздно…
— Это почему поздно? — Внутри меня что-то дрогнуло. Словно опрокинулся сосуд с жемчужинами. Жемчужины прыгают, разлетаются в разные стороны, как будто нарочно закатываясь в самые потаенные уголки, откуда их невозможно выцарапать…
— Я поняла, чем пахнет твой муж, — вынесла вердикт Кеа. — В нем уршад. Если мы не вылезем отсюда, уршад выйдет и сожрет нас всех.

26
СЕМЬЯ ПЕРЕВЕРТЫША

На спрятанном острове случилась беда.
Едва выбравшись из ущелья, Рахмани сразу учуял смрад недавнего несчастья. Островок, притаившийся среди волн Кипящего озера, был вершиной подводного вулкана. Внутри потрескавшегося жерла, на пологих склонах, росли влаголюбивые папоротники, мхи и даже кривые деревца, приспособившиеся к жизни в сырости, под вечной серой моросью, низвергавшейся с небес. Плоская чаша пруда, расположенного в кратере, почти пересохла. Снаружи о склоны разбивались буруны Кипящего озера, а здесь можно было сносно дышать, без опасения обжечь паром легкие. Рахмани напрягся, готовясь выбросить фантомов. Между его ладоней затрепетали огоньки.
— Они где-то здесь, — одними губами произнес ловец. — Не шевелись, Снорри, сейчас я их найду, они прячутся…
Вор из Брезе послушно превратился в статую, даже дышать перестал. Рахмани пристально всматривался в рыжую гальку, в потеки рыжей лавы, навсегда застывшие в неровном броске к небу, в неопрятные глинобитные сакли, приютившиеся под выступом скалы, и гадал, куда могли подеваться перевертыши.
На острове произошло несчастье.
Перевертыши могли прятаться где угодно, они легко повторяли облик любой поверхности и легко сживлялись с ней, ухитряясь даже подпитываться влагой и кормиться, если находилось хоть что-то, что могло сойти за пищу. Рахмани не слишком любил вспоминать, как семейство перевертышей попало на остров. Ему пришлось сломать несколько рук, разбить несколько лиц и обрушить здание тюрьмы в Танжере, чтобы спасти несчастных, обреченных на медленную смерть.
Людей-перевертышей не жаловали на Зеленой улыбке, презирали на Великой степи, откуда они расселялись, и откровенно ненавидели на Хибре. Правда, если уж быть до конца справедливым, то в последние годы, после папской буллы от семнадцатого ниссана, на Зеленой улыбке для перевертышей наступил настоящий ад, похлеще даже, чем в Горном Хибре или в Аравии, где их забивали камнями, как бешеных псов. Рахмани в который раз с тоской подумал о том, что два события в Европе произошли почти одновременно, и в этом стечении присутствует божественная издевка.
В Лондиниуме объявили о продаже акций на невиданное предприятие — столицу Британии и Манчестер должны были связать две стальные балки, уложенные на обтесанные дубовые стволы, а по стали должна будет пройти невиданная колесная машина, питающаяся углем, извергающая пар и способная разом перевезти сто тысяч фунтов веса… И почти в тот же день Зеленую улыбку облетает весть о папской булле, в которой предлагается считать еретиками и слугами антихриста всех тех, кто укрывает у себя нелюдей с Великой степи, а равным образом — всех домашних и дворовых бесов, независимо от их прежних заслуг и доброго отношения к людям…
Первая паровая машина повезет свиту герцога из столицы в Манчестер. Если предприятие окажется успешным, следующую ветку проложат уже на континенте, об этом кричат газеты. А на последних страницах газет призывы искоренять бесов, даже мирных домовых и леших, завезенных руссами в богатые дома еще в правление их буйного царя Иоанна, и триста лет никому не доставлявших хлопот…
Рахмани вытащил семью Кой-Коя из тюрьмы два года назад по исчислению Зеленой улыбки. Его наняли влиятельные люди, показавшие печать римской прокуратуры, но не показавшие лиц. Впрочем, их золото, присланное точно в срок, было самого высокого качества, а расплатились они, как ловец и просил, потертыми флоринами. В Танжер Саади попал без труда, сложности начались уже в тюремном дворе. Он вынырнул из ледяного колодца, как и планировал, сразу после заката, в час, когда на стенах меняли часовых. Однако, как назло, кому-то понадобилось напиться воды, и ловца заметили у колодца. В Рахмани выстрелили трижды, и все три пули приняли в себя фантомы. Вторым пунктом невезения стало то, что расквартированный в городке отряд янычар не ускакал утром на маневры, а застрял в казарме по случаю внезапной эпидемии. Они мигом ринулись на помощь тюремной страже, едва услыхали, что неизвестные гяуры намерены освободить шайтанов, способных притворяться песком.
Рахмани пришлось бежать по отвесной стене, отталкиваясь носками войлочных туфель от сгустков воздуха, невидимых глупым арбалетчикам, и от их же стрел, ломавшихся о стену. Он вспорхнул на верхнюю площадку башни, отбив широкими рукавами четырнадцать стрел, легко раненный всего трижды, там плюнул огнем в глаза часовым и кубарем помчался вниз, по внутренней лестнице, роняя на стертые ступени бесценные капли крови.
Он спускался бегом, ломая руки надзирателям, ловя в полете их стрелы и пули, заливая огнем коридоры, и слушал, как внизу в ворота тюрьмы врываются сонные янычары и заполняют собой поры зданий, переходы и арки, как расплавленный свинец заполняет полости при отливке печати. Кстати, о свинце. Гвардейцы султана были вооружены мушкетами, а от картечи Рахмани еще не научился уворачиваться…
Рахмани нашел искомое на втором этаже подземелий, там, где даже факелы не желали гореть, а лишь чадили, нервно и жалобно. Брат-огонь взломал замки и расплавил петли на дверях, но внутри склепа никого не было.
Ловец озирался, вытянув раскрытую ладонь с танцующей на ней крошечной Короной. Он слышал, как громыхают сапогами тюремщики, слышал, как визжит их пузатый начальник и топчет о камни свой парадный тюрбан, но самое печальное — он слышал, как из спины в трех местах, где стальные наконечники стрел пробили кольчугу, сочится кровь. С потерей каждой капли брат-огонь становился слабее.
— Не бойтесь, я пришел вас спасти, — обратился Рахмани к голым морщинистым стенам, обросшим клочками паутины. — Если вы будете скрываться, я не смогу вас вытащить…
Он обратился к ним на четырех языках Хибра и четырежды повторил, что не уйдет без них. В какой-то миг он резко обернулся и едва не сжег одного из пленников. Бородатый, заживо гниющий мужчина отклеился от стены за спиной Саади, прямо над распахнутой дверью. Он отклеился верхней частью туловища, а ноги еще повторяли рисунок камня. Затем от пола в углу отклеилась шоколадная девочка, похожая на забитого щенка.
— Бежим, верьте ему… — прохрипел Кой-Кой, как выяснилось позже, старший в семье. — Хуже нам уже не будет, бежим…
И Рахмани снова пошел первым. Он возвращался назад, прокладывая себе дорогу огненными плевками, впереди, размахивая алебардой, несся его двойник, а позади брели семеро служителей тюрьмы, с одинаковыми усатыми лицами, как у того охранника, которого они первым встретили в коридоре.
Перевертыши умели воплощаться в любую сущность, живую или мертвую, и в этом состояло их преступление перед людьми, застрявшими навеки в единственной форме. Перевертыши были подобны воде, а точнее — быстро текущему стеклу. Когда-то они заселяли плавни и катакомбы вдоль восточных побережий Леванта, а их удивительные наскальные рисунки сводили с ума знатоков древностей и составителей орнаментов. Люди-перевертыши умели на сводах пещер рисовать такие перекрещенные линии, что наблюдателю начинало казаться, будто он провалился в колодец и летит с огромной скоростью, не достигая дна, а стены все раздвигаются и раздвигаются, превращая человека в крохотную пушинку, пляшущую над огнем…
Они умели плоское делать объемным, а сами, имея объем, умели растворяться на плоскости.
Ничего удивительного, что людей-перевертышей преследовали на всех трех твердях. Так сказал Рахмани один из тех немногословных людей, который привел ослика, груженного золотыми флоринами, украшенными потертыми лилиями.
— Ты доставишь их прямо в Рим, — заявил человек с накладной бородой. — Нас не интересует, как ты это сделаешь; мы знаем, что ты это умеешь. Ты проникнешь на Хибр, в тюрьму Танжера, а выведешь их в фонтан, что возле базилики святого Луки. Мы будем ждать тебя четыре ночи, экипаж с вензелем прокурора. Доставишь их и можешь возвращаться, остаток денег получишь, как и прежде, векселем от ганзейского союза…
Рахмани не стал спрашивать, зачем нужны перевертыши в Риме. Он никогда не задавал глупых вопросов тем, кто платил за услуги ловца. Если сделка казалась ему сомнительной, он задавал вопросы Слепым старцам, и те известными только им способами выясняли подноготную. Лишь дважды случилось так, что Слепые старцы посоветовали Саади не браться за дело и не брать деньги. И оба раза они оказались правы…
Поэтому Рахмани крайне удивился, когда измученный Кой-Кой отказался спускаться в колодец.
— Я не смогу их сдерживать долго! — Ловец запрыгнул на край колодца и широким жестом повел вокруг себя. Лиловая молния, сорвавшаяся с его пальцев, прочертила резкий зигзаг и превратилась в стену белого огня, гудящую окружность, стремительно расползавшуюся, подобно лесному пожару.
— Кто послал тебя за нами? — Семейство Кой-Коя не торопилось прыгать в темную воду, куда убегала цепь с бадьей на конце. — Если тебя послала тайная стража императора, мы лучше вернемся в камеру.
Тюремный двор снова опустел. Стражники в белых шароварах и янычары в синем, натолкнувшись на огненную стену, с воплями бросились врассыпную. Рахмани с тревогой следил, как человек восемь, не успевших убежать, катаются по земле, сбивая пламя. Огонь лизнул изнутри тюремную стену, весело затрещал в тюках с соломой, заплясал на крыше конюшни.
Распахивались узкие окошки, со свечами метались проснувшиеся солдаты из свободных смен. В городе слышались выстрелы и крики, приближался рев большой толпы. Несколько тяжелых пуль расплющились о гранитную кладку колодца, никому не причинив вреда. Рябая богиня Укхун с издевкой взирала на беготню несносных людишек.
— Вы… в камеру? — изумился Рахмани. Такого поворота он не ожидал. Он впервые встретил узников, которые добровольно соглашались вернуться к месту будущей казни. — Вас убьют, всех убьют, слышите?!
— Это несущественно, — качнулся Кой-Кой. В свете зарева Рахмани видел, как трудно израненному перевертышу удерживать себя в теле стражника. Левая половина лица постоянно расползалась, покрывалась мелкой рябью, а руки то и дело вместо ложного синего цвета мундира окрашивались в цвет родной коричневой кожи.
— Но… но почему? — Рахмани присел, за песчинку угадав шальную пулю. Пуля с визгом размазалась по камню; стреляли с крыши тюрьмы, практически наудачу, не целясь. — Я выведу вас с Хибра, вам здесь нельзя оставаться. Возможно, вы одни из последних перевертышей…
Несколько парней в белых шароварах перебежали пространство между занявшейся конюшней и домиком караульных, там они залегли, лязгая мушкетами.
— Последние, — перебил ловца Кой-Кой. В этот миг пуля ударила в плечо одного из подростков-перевертышей. Лжетюремщика шатнуло назад, он упал навзничь, зажимая черный фонтан из груди, и на глазах превратился из плотного усача в щуплого загорелого юношу.
Никто из родственников не пришел мальчику на помощь. Они стояли, отрешенно глядя в пространство, и жирные звезды Хибра отражались в их выпуклых черных глазах. Рябая луна Укхун насмешливо взирала на своих подданных. Пожалуй, она покинула их еще пятнадцать веков назад, когда, согласно записям на потолках катакомб, первые перевертыши бежали на Хибр с Великой степи…
— Помогите же ему, мне надо сдерживать солдат! — воскликнул Рахмани, но тут же понял, что помогать некому: мальчик умер. Внезапно до него дошел смысл ответа. — Как последние?! О чем ты болтаешь? Я недавно был у излучины Тигра, там в пещерах полно ваших…
— Это на Великой степи. Те, кто принял власть Искандера и дал обет никогда не изменяться, — отозвался Кой-Кой. — На Хибре мы последняя семья. Нам не нужны твои жертвы, храбрый воин. Господам с Зеленой улыбки хотелось бы получить нашу кожу и нашу кровь, они верят, что если сто тысяч раз бросить булыжник в озеро, в сто тысячу первый раз он не утонет. Они верят, что можно вогнать кровь перевертыша в вену легионеру, и он научится изменяться… Те, кто нанял тебя, не жалеют наших детей. Если бы они хранили в груди хоть песчинку жалости, они добились бы от императора грамоты. Кто мешал пригласить народ Кой-Кой на Зеленую улыбку, или там недостаточно земель, чтобы поселить нас?! Но нет, нам позволили умирать, нас выкуривали из катакомб горячей смолой и дымом, как диких пчел. А ваш император — лжец и слабак, он не рискнул выступить против султана. Ему всего лишь требовалось опрокинуть Омара, а прочие страны Хибра не посмели бы выступить против ваших преторианцев. Всем известно, что на Зеленой улыбке оружие лучше! А теперь они послали тебя, чтобы снять с нас кожу, чтобы получить солдат, способных к изменениям… Нет, лучше мы умрем здесь.
Рахмани снова был вынужден умолять брата-огня о помощи. Очередной шар, заметно слабее предыдущих, распался на множество жалящих светлячков, они ринулись на солдат, засевших по углам квадратного двора тюрьмы. Нападение противника было сорвано, ловец выиграл пару мер песка, не больше. Еще накануне он был уверен, что совершит доброе дело, вырвет из застенка фанатиков несколько бедолаг-нелюдей, облыжно обвиненных в колдовстве. Он получил щедрый задаток, но не мог заставить перевертышей покинуть твердь. Янтарный канал, сооруженный им за предыдущую ночь, отличался крайне низкой устойчивостью. Планеты и звезды колебались, к тому же у северного полюса Хибра появилась комета, затруднившая и без того непростую привязку.
— А что же вы хотите? — взмолился Рахмани. Не мог же он их бросить здесь. — Хотите вернуться на Великую степь?
— Наши пращуры переплыли Янтарные каналы и обосновались на Хибре пятнадцать столетий назад, — с горечью промолвил Кой-Кой. — Они бежали от центавров и гоплитов Искандера. На Хибре моя семья жила в мире, пока не родился последний пророк… На Зеленой улыбке нас ждет живодерня.
За мгновение до того, как облако визжащей картечи пронеслось над головой, Саади прыгнул вперед и упал на булыжник двора, подмяв Кой-Коя под себя. Прочие перевертыши даже не присели, но, к счастью, смерть миновала их. Все отчетливее приближался грохот деревянных колес — осмелевшие стражники катили малую петрарию, давно не находившую применения для осады вражеских городов, а используемую как подручное средство в малярном деле. За обитой шипастой бронзой деревянной башней на колесах притаилось не меньше двух дюжин гвардейцев.
— С чего вы взяли, что вас там убьют? — Рахмани был в отчаянии. Еще несколько песчинок, и самые бездарные переговоры в его дипломатической практике завершатся. Придется прыгать в ледяную воду одному, а затем иметь крайне неприятную беседу с римским покровителем… — Вам обещано убежище!
— Послы семьи Кой-Кой трижды обращались за убежищем, — не делая попытки встать, строго ответил перевертыш. — К его светлости, герцогу Альбе, к королю Прованса и последний раз — к самому папе. Из того посольства, что отправилось к вашему папе, уцелел один, он успел притвориться черепицей под козырьком крыши, пока они протыкали крышу гостиницы баграми… Папа их не принял, не стал слушать. Семью Кой-Кой выслушали монахи, тайный орден… кажется, Августина, или что-то похожее… Моих братьев подвесили на крюках, как бараньи туши, и слили из них всю кровь. Потом их кровь собирали и пытались вливать легионерам, их числа тех, кого осудили на пожизненную каторгу…
Рахмани казалось, что богиня Укхун спустилась с небес и хохочет ему прямо в ухо. На самом деле, это посланная наугад пуля задела цепи, свисающие с ворот колодца, и заставила их звенеть.
— Я должен все обдумать, — Рахмани еще раз оглядел полудюжину щуплых темнокожих фигурок, сгрудившихся под прикрытием высокого каменного борта колодца. — Я не могу позволить вам умереть, таков мой обет перед Учителем. Что, если я заберу вас на Зеленую улыбку, но не в Рим? Я выведу вас в одно не слишком уютное место, но там вас никто не найдет. Вы сможете переждать, пока я все выясню, и сможете в любой момент уйти… Вы согласны? Думайте быстрее, ради создателя!..
Несколько мгновений спустя, на виду у изумленных янычар, словно саранча, посыпавшихся с бортов петрарии, перевертыши толпой бросились в колодец. Позже нашлись служители тюрьмы, клявшиеся, будто бы среди шоколадных шайтанов был мужчина высокого роста, светлокожей расы, в одеянии «летучей мыши», которое, по слухам, использовали дети Авесты, защитники страшных лабиринтов под святилищами их демонических костров. Одеяние позволяло даже человеку плотного сложения долго обманывать двоих, а то и троих противников, вооруженных мечами и пиками, изгибая тело и производя обманные прыжки. Позже колодец вычерпали до дна, спустили туда следопытов, но не нашли и следов шайтанского отродья. А поскольку Янтарного канала тут во веки веков не было, и сам колодец углубляли не так давно, то в донесении шейху пришлось свалить все случившееся на происки черных сил, после чего начальник тюрьмы и трое его ближних офицеров лишились голов, а паша, поставленный над городом, навсегда потерял свое место и состояние…
Рахмани вспоминал не только ночь в тюрьме. Он рассматривал мрачные камни, в беспорядке разбросанные внутри кратера, рассматривал тщедушных кур, задумчиво бродивших в поисках пищи, и вспоминал последующие ночи и дни. Он вывез перевертышей сюда, ибо не представлял, где еще их можно спрятать. Он вернул флорины в карету с вензелем римского прокурора и объяснил, что перевертышей вызволить не удалось. После чего он затратил почти столько же денег из собственных средств, для чего пришлось заложить дом в Гагене, но после месячных осторожных поисков ловец выудил из паутины лжи и недоговоренностей человека, который согласился продать несколько честных слов.
Человек оказался из числа младших служителей ордена Августина и лично принимал участие в облаве на послов семьи Кой-Кой, когда они доверчиво разместились в одном из лучших отелей Рима, оплаченном императорским двором для приема высоких дипломатов.
Все подтвердилось. Люди, чьи заказы Рахмани выполнял много лет, совмещая свой земной долг с необходимостью, действительно продали перевертышей инквизиторским мясникам. Семейство Кой-Кой застряло на островке в Кипящем озере, застряло на неопределенное время, и тогда ловцу Тьмы пришла в голову оригинальная идея — поручить семье Кой-Кой охрану Янтарного канала.
Он был уверен, что шоколадные тощие человечки откажутся, страдая по своей далекой родине, но они неожиданно согласились. В конце концов, они в любой момент могли уйти. Спрыгнуть в темную воду и очутиться в запредельной дали, откуда уже не нашли бы возврата.
Рахмани тонул взглядом в темной воде на дне кратера и вел бесконечный мысленный спор с Учителем. Учитель даже не удивился тому, что творили инквизиторы в самом сердце Европейской империи…
Похоже, что перевертыши решились на побег. Они сбежали в тот момент, когда были нужны Рахмани, как никогда.
Ловец остался без союзника…

27
ИЗМЕНА

Мы ждали недолго и дождались именно того, кого я подозревала в измене. Гиппарх Поликрит прискакал один, мягко громыхая подковами по тройному слою перегноя. Джунгли Леопардовой реки как раз начали сбрасывать старую листву, готовясь к сезону дождей. Гиппарх оттащил мертвого часового, не без усилия приподнял решетку над ямой и скинул нам лестницу.
Недостроенная крепость словно вымерла. Я оглянулась и не заметила рядом никого, кроме двух мертвых центавров. Выглядели они так, словно им в животы залили смолу каменного дерева, которая, как известно, при охлаждении способна распирать и разрывать на кусочки любые запечатанные сосуды. Неподалеку были вырыты еще три такие же ямы, как наша, но они пока не использовались. Слева и справа в два ряда поднимались высокие заборы из плотно подогнанных, вбитых в землю стволов. Поверх заостренных кольев янтарными каплями плавилась смола, к ней гирляндами прилипали насекомые. Вдали, за ямами, на заборе болтались трое или четверо повешенных, от них мало что осталось. Повсюду валялись щепки, необструганные доски и мотки веревок, пахло костром, паленой шерстью и маисовой кашей.
— Быстрее, — прогудел центавр. — Забирайся ко мне на спину. Держи своего нюхача, как хочешь. Только не вздумай меня пришпоривать. И не хватайся за гриву. Прикончу!
— На спину?! К тебе?! — Столь смелого предложения я не ожидала. Зоран глядел на нас из ямы, выпучив глаза.
— Марта…
— На спину. Это единственный способ бежать быстро, — терпеливо подтвердил гиппарх. — Я отослал фаланги на маневры. Я поджег тростник, чтобы снять всех строителей со стен. Они тушат пожары. В крепости сейчас мало солдат. Два взвода центавров. Если ты не будешь задавать много глупых вопросов, мы успеем вырваться.
— Так это ты отравил… своих же часовых?
Поликрит до этого смотрел на меня левым глазом.
Теперь он повернулся и уставился на меня правым. Я не сразу сообразила, что это не очередная порция презрения. Поликрит демонстрировал мне свой правый бок. Совсем недавно гиппарх с кем-то изрядно повздорил, кольчуга была изодрана в нескольких местах, попона и темно-коричневая шерсть пропитались кровью. Впрочем, покалечили гиппарха не сильно, и кровь не вся принадлежала ему. Не отрывая от меня воспаленного конского глаза, Поликрит залез ручищей в карман попоны, и… вытащил за бороду голову своего прямого начальника — диадарха Аристана. Голова прикатилась мне под ноги, изо рта полководца торчал кончик прикушенного багрового языка.
— Какие еще тебе нужны доказательства, Женщина-гроза? Я убил диадарха, когда он потребовал у меня Камень. Вот он… — Гиппарх отогнул грудную пластину, там хрусталь переливался на алом коралле.
Мой Камень. Мой подарок. Мое.
— И что ты хочешь от меня, гиппарх?
— Живее, садись на меня, мы поскачем к твоим родичам. Я слышал, что Красные волчицы умеют оживлять подарки Тьмы… Ведь ты тоже на это надеялась, Женщина-гроза?
— Надеялась, но не уверена… Ты хочешь отдать мне Камень?
— Я хочу. Хочу, чтобы мы оживили его вместе. Я сделал так. Я обманул их. Когда мне стало известно, что нас посылают ловить колдунью с живым Камнем, я молился Дионису и Гефесту. У нас тоже есть нюхач, у нас есть оракул. Оракул сказала, где тебя встречать. Я пролил трижды жертвенную кровь. Я не услышал ответа от богов и надрезал свою руку, вот… — Поликрит показал мне свежие шрамы на внутренней стороне запястья. — Тогда трижды великий Гермес услышал меня. Он указал мне правильный поступок. Он указал мне, что тебя нельзя отпускать…
— Госпожа, сюда с севера скачут люди, шестеро, они очень злы… — крякнула из корзины моя спутница. — Будут тут спустя три меры песка, если их не остановят запертые ворота…
— Это я запер северные ворота, — ухмыльнулся гиппарх. — Быстрее решай, Женщина-гроза! Я сделал так, что диадарх и другие считали твой Камень ядом. Я пустил слух. Я пустил слух, что подарки уршадов приносят проказу и безумие. Аристан поверил. Другие тоже поверили. Он сам не пожелал прикасаться к Камню. Он приказал мне забрать его у тебя. Старый дурак!.. Он не захотел рисковать. Он укрылся за мной. Я знаю, что он докладывает сатрапу Леониду. Пусть лучше умрет глупый Поликрит. Центавров и так слишком много. Так он докладывает в Александрию…
Кажется, передо мной приоткрылось узкое оконце. Я начала что-то понимать.
— Так ты мечтал украсть Камень пути для центавров?
— Они редки, Женщина-гроза. Камни пути стали слишком редки. А живой Камень последний раз видели восемь лет назад. Тебе известно, сколько бед приносят сахарные головы, и как редко они делятся достойными подарками. Когда я прочитал приказ диадарха, я сказал себе, что это знак фатума. Я обманул их. Я забрал Камень. Теперь мы вместе можем оживить его.
— Но… зачем? Зачем он тебе? Неужели ты плохо жил без Камня пути?
— А зачем он сатрапу Леониду? — навис надо мной гиппарх. — А зачем он тебе?
— Леонида я неплохо знала… какое-то время назад. Ему нужны игрушки… А я родилась Красной волчицей. Мы ищем четвертую твердь, если тебе знакомо такое название…
— Мне знакомо, — гиппарх проглотил оскорбление с достоинством. — Мне знакомо многое, Женщина-гроза. Но я солдат, а не философ. Я родился в серебряном шатре, среди олив Фессалии. Я не учился в университете. И никто из центавров не учился на Зеленой улыбке. И никогда не будет там жить. Потому что наши женщины рождают там уродов… Империя воюет с Горным Хибром и будет воевать всегда. Всегда. Это значит, что на Хибре мы тоже селиться не можем. Султаны будут убивать нас всегда…
— Разве вам мало места на Великой степи? — Я была поражена. Я слишком много думала о себе и о своем пути, совсем забыв о тех соседях, которые казались мне грубыми, ничтожными вояками, не способными даже организовать собственное государство. Центавры ведь способны только жрать, воровать и напиваться! Нет, они еще любят прыгать через костры и неплохо показали себя во время атаки Золотой Орды, при последнем хане династии Тохтамышей…
Гиппарх тяжело вздохнул.
— Мне многое знакомо, Женщина-гроза. А тебе — нет. Разве ты была на весеннем сходе табунов в долине? Нет. Ты не могла там быть. Потому что двуногих людей туда не допустят. На весеннем сходе табунов вожди говорили о будущем. Вожди извлекли из сухого склепа кожу и пергамент, мы делали перепись. Знаешь, что такое перепись? Откуда тебе знать…
Наверняка, ваши Матери волчицы никогда не пересчитывали народ раджпура. Так вот, вожди делали перепись. За четыре года нас стало еще меньше, хотя многие женщины рожали по два раза. Мы считали не только тех, кто несет службу в Фессалии, в Фивах и в Александриях. По Янтарным каналам пришли посланцы из семнадцати гарнизонов, где наши юноши несут службу во славу Искандера…
Мы вымираем, Женщина-гроза. Вожди табунов считали трижды и сверялись с записями за последние триста шесть лет. Триста шесть лет назад погибло много центавров во время восстания в стране Вед, это тебе известно. Сто семь лет назад погибло много центавров во время усмирения бунтов в Непальских королевствах и на островах Большой Суматры. Сорок лет назад, в период зимних ид, сатрап Константин пожаловал сходу табунов девять тысяч стадиев леса во Фракии, и многие ветераны переселились туда. Но нас не стало больше…
Я проглотила застрявший в горле комок. Для одного дня количество трагедий явно превысило норму. Еще немного — и вместо рыданий я начну хихикать!
— Отчего же ваши женщины не рожают? — спросила Кеа.
Я полагала, что гиппарх не ответит нюхачу. Но он ответил. Я убедилась, что Кеа швырнули ко мне в яму не случайно; Поликрит все обдумал заранее.
— Вожди табунов считают, что нас будет все меньше и меньше. Потому что двуногих становится все больше. Слишком много. Мы сильные, иначе нас бы давно растоптали, как перевертышей.
— Перевертыши сбежали на Хибр… — зачем-то возразила я. — Гиппарх, вас никто не притесняет. По всей Великой степи, по всем гарнизонам, центавры получают должности и лучшие земельные наделы.
— Это так. Это правда. Но наши женщины мало рожают. Они здоровы, но детей все меньше. Нам надо уходить. Нам надо уходить туда, где мир. Вожди табунов читали пергамент. Приходили вожди гандхарва и вожди морских центавров. Морские принесли мраморную стену. Кусок мраморной стены. Там записи на языке Гипербореи. Там сказано, что стена стояла за две тысячи лет до рождения Искандера Двурогого, пусть защитит его Дионис… Там было сказано, где искать ответ, когда станет мало детей. Там было сказано, где искать четвертую твердь. Она ласковая, она примет всех. Это мать, которая любит нас. На наших лугах полно дичи, но мы рассеялись по гарнизонам. Мы потеряли свою империю. Мы не хотим больше служить двуногим. Император Зеленой улыбки предлагал нам землю, огромные зеленые острова. Мы могли там построить новую Фессалию, новые храмы Диониса, новые площади и гроты. Гандхарва могут там построить нового Золотого коня. Но на Зеленой улыбке умирают наши дети.
Вожди табунов сказали — искать живой Камень. Когда мы найдем живой Камень пути, мы отправим посланца. Так поклялись мы. Восемь гиппархов, два стратега, два диадарха. Еще семь командиров гарнизонов. Еще четырнадцать владельцев угодий. Кто бы из нас ни нашел Камень, он должен забыть о чести, забыть о верности Александрии. Так было решено на сходе табунов. Двуногих не звали. Ты — первая, Женщина-гроза. Ты первая…
— И что же дальше? — Мое сердце ухало, как стальной молот по наковальне.
Предложение было слишком заманчивым, чтобы сразу на него согласиться. Я смотрела в широко раскрытые мертвые глаза диадарха Аристана и видела в них приговор всем нам. Если раньше я могла откупиться, отдать Камень, вымолить прощение, или, в крайнем случае — спрятаться на Зеленой улыбке и провести там остаток дней, то теперь мне не укрыться нигде. Обросший вшами Зоран в своей яме был сейчас в лучшем положении, чем я. Песчинку назад гиппарх сделал меня сообщницей в измене империи, в измене всей нашей планете. Лучше бы я укрыла лицо чадрой и начала молиться пророку, меня бы тогда просто вышвырнули в ближайший Янтарный канал, без права появляться в столицах…
— Я отвезу тебя к колдуньям. Мы вместе уйдем на четвертую твердь. Мы вместе вернемся. Мы сорвем замки с ворот. Мы не враждовали никогда. Твои колдуньи никогда даже не платили налог сатрапу. Я помогу тебе. Откуда знать, какие опасности таятся на четвертой тверди? Я учился диспуту, умею говорить на трех языках. Я был лучшим метателем пращи в фаланге. Я играю на кифаре так, что подпевают соловьи, а волки засыпают. Я разорву медведя голыми руками. Я понесу тебя на спине…
— Тебя казнят, как врага империи. Тебя не просто казнят, а будут искать по всей тверди, — подытожила я.
— Моя жизнь не имеет значения.
— Ты предал своих ради Камня? — спросила я.
— Ради своих я готов умереть, — прогудел центавр. Наступил один из тех сладковато-тягостных и безвыходных моментов жизни, когда следует озвучить тысячу мыслей, но для этого хронически не хватает слов, и вдобавок мешают… слезы. Слезы.
Когда я плакала в последний раз?..
— Как ты думаешь, он не врет? — Я постучалась в плетеную стенку корзины.
— Он думает, что говорит искренне, — вывернулась Кеа.
— Что значит «думает»?! Или за него думает кто-то другой?
— Нет… Это сложно, он для меня слишком чужой. Если бы я воспитывалась здесь, на Великой степи, я бы чуяла нюансы запахов. Этот… центавр погружен в сильное смятение. Он никогда не пререкался с высшей властью. Он чувствует ужас от собственного предательства, и в то же время он счастлив тем, что впервые вырвался за предел повседневных желаний. До этого он мечтал о сладкой власти, о сладких самках, о сладкой шише… Теперь он нашел смысл в Камне, но, как всякий раб, он мечтает не о свободе, а о том, чтобы стать тираном…
Наверное, у меня был очень глупый вид, потому что нюхач расхохотался.
— Кеа, ты не училась на факультете философии?
— Ты ведь хотела спросить иное, Женщина-гроза? Тебя заботит, можешь ли ты доверять этому… полуконю? Так вот, ты можешь ему доверять до тех пор, пока у вас общая цель. Я не астролог и не гадалка, я не могу видеть чужие мысли…
— Я не оставлю Зорана, — заявила я. — Если ты хочешь спасти меня, то возьмем с собой и его. Твой хребет легко вынесет нас обоих!
— Кто такой Зоран? — недоуменно оглянулся Поликрит. В этот миг он, наверное, испугался за мой разум, потому что вокруг нас, кроме стайки попугаев и кружащего в небе орла, никого не было.
— Познакомься, гиппарх, это мой муж, Зоран Ивачич, владелец шестнадцати факторий, контрабандист и охотник, — я указала в яму. — Не слишком удачное время для знакомства, но выбирать не приходится.
— Добрый день, — вежливо произнес из ямы Зоран. То ли его безумие на песчинку отступило, то ли давала о себе знать врожденная вежливость балканского аристократа.
У центавра, если не отпала челюсть, то легкий вывих точно приключился.
— Твой муж?! О, боги… Нет, никак. Это невозможно.
— Иначе я не поеду. Сам ищи, кто тебе вдует жизнь в подарок.
— Но он… он очень болен. Он не сможет…
— Я знаю, чем он болен, — отрубила я. — У меня тоже есть нюхач. Матери волчицы его вылечат. Так что, мы заключим договор?
— Хорошо, — центавр нагнулся и потянул цепь, поднимающую массивную железную скобу. Зоран моментально сориентировался, протащил кольцо кандалов через освободившуюся балку и быстро полез по скинутой ему лестнице. Он страшно отощал, весь извалялся в грязи и пах, как последний золотарь.
Я подумала, что гиппарх под страхом смерти не взял бы Зорана на спину, если бы заподозрил наличие уршада.
— У нас два восхода, госпожа, — шепнула мне Кеа, когда мы вместе взгромоздились на спину, широкую, как письменный стол в усадьбе Рахмани.
Зоран стонал, баюкая раненую руку. Гиппарх освободил его запястья и щиколотки от железа, там образовались синие пролежни.
— Два восхода… — повторила я, и мне показалось, что стервятник, рисовавший пустые узоры в голубом небе, снизился, предчувствуя смерть. — Зоран, ты уверен, что не упадешь? Может быть, привязать тебя?
— Я в полном здравии, свеча моей жизни…
Я не разрыдалась только потому, что заткнула рот кулаком. Я смотрела на скорченную спину Зорана и гадала, за что мне духи уготовили такой кошмар. Центавр нес нас все быстрее, вначале рысью, затем перешел на знаменитый фессалийский галоп. Верхом на центавре чувствуешь себя совсем не так, как на лошади. Ты ничего не видишь впереди, широченная, закованная в панцирь спина полностью закрывает обзор, а выше спины из-под шлема развевается грива и хлещет тебя по щекам свинцовыми грузилами. Так что всаднику остается только согнуться и зажмуриться. Впрочем, у центавров нет и не может быть всадников…
Камень пути был снова со мной. Не совсем со мной, но гораздо ближе, чем меру песка назад. Когда центавр рванул с места, я попыталась вспомнить молитву. Хотя бы одну молитву. Потому что у Зорана не было уха. Наверное, откусили в драке, когда его вязали мерзавцы гандхарва. Итак, предсказания сбывались в точности.
Мне предстояло убить любимого одноухого мужчину.

28
ВЕЛИКАЯ СТЕПЬ

— …Ты изменился, дом Саади, — с укоризной произнес хриплый бас откуда-то из-под земли. Затем на ровном месте почва задергалась, посыпались мелкие камешки, словно просыпался огромный муравьиный лев. Рахмани отступил на шаг. Там, где он только что стоял, взметнулся сырой песок, и показалась взъерошенная грязная шевелюра.
— Ты тоже изменился, Кой-Кой, — ловец присел на корточки и втянул ноздрями воздух. — От кого ты прячешься в норе?
— Меня зовут Олаф, Олаф! — поморщилось черное лицо. Перевертыш постепенно менял окраску, еще немного, и его грудь и шея приобрели вполне привычный для его народа темно-шоколадный оттенок. Остальное полностью сливалось с каменной крошкой, ракушками и крупным песком. — Кой-Кой утонул, слышите, нет такого, и никогда не было! А согласись, дом Саади — ты не заметил меня?!
— Я не заметил, — кивнул Рахмани. — Ты научился менять запах. Что здесь случилось?
— Ты такой же Олаф, как я — нубиец, даже если отрастишь рыжую бороду и выучишься хлестать ром! — вставил Снорри.
— А, так вот оно что! Дом Саади приволок с собой это колченогое пугало! — оживилась голова. Песок посыпался еще сильнее, затем показались мускулистые черные руки, и, наконец, от земли целиком отделился низкорослый волосатый мужчина, заросший почти как обезьяна. Из одежды на нем были лишь кожаные рваные штаны, на груди бряцали не меньше десятка амулетов, вырезанных из дерева.
— Да, это я, идиот, — добродушно ответил Снорри, шевеля шариками глаз. — В отличие от некоторых, меня вполне можно узнать. В отличие от некоторых, я не зарываюсь в грязь, как рогатая жаба в брачный период…
— Насчет жаб не могу с тобой поспорить, — сверкнул зубами дикарь, вытрясая из шевелюры остатки песка. — Ведь это ты знаток необычной кухни. Помнится, мы с домом Саади предпочитали козлятину, пока ты лакомился лягушками. Дом Саади вечно тебя выручает, да? Наверное, ты ограбил императора, и пришлось тебя срочно прятать в кипятке?
— Скорее, это он меня приволок, — улыбнулся Рахмани. — Без Снорри я добирался бы к тебе месяц…
— Дом Саади, почему у тебя закрыто лицо? Неужели ты подхватил проказу, или… мне даже страшно произнести это.
— Я подхватил кое-что посерьезнее проказы, Олаф. Мне улыбнулся продавец улыбок.
— Ты можешь себе представить, вонючка! — заволновался Вор из Брезе. — На нас напали монахи, а точнее — ткачи, перевертыши, вроде тебя, и дом Саади дрался с ними огнем, пока я прикрывал его спину. Он не пожелал показать им улыбку, он был выше их настолько, что…
— Снорри, помолчи, — нахмурился ловец. — Не трать силы, тебе еще назад бежать.
— Мне? Назад? Но я был уверен…
— А кто отнесет Олафа на берег?
— Дай я тогда тебя обниму, вонючка, — объявил Два Мизинца, заключая чернокожего оборванца в железные объятия передних лап.
— Я тоже рад тебя видеть, придурок, — растроганно сообщил Олаф, делая безуспешные попытки высвободиться. — Эй, чертово насекомое! Ты мне хребет сломаешь!
— А где все? — Два Мизинца завращал вытянутой паучьей головой, выставив над хитиновыми чешуйками глаза на стебельках. — Кой-Кой, куда все подевались? Мне не по нраву такая тишина…
— Что здесь случилось, Олаф? — спросил Рахмани, тревожно разглядывая мелкие лужицы на дне кратера, где он когда-то обнаружил мощнейший Янтарный канал. — Где все, где твои братья?
У Олафа что-то мимолетно изменилось в лице, как будто камень угодил в застывшую ряску пруда, вызвав короткую рябь.
— Да уж, признавайся, Кой-Кой! — поддакнул Снорри. — Или вы научились обращаться в камни?
— От кого ты прятался? — повторил свой вопрос Рахмани. Остров был совершенно пуст, если не считать загончика с домашней птицей и плещущей в ручье рыбы. Рахмани с огромным облегчением увидел, что ручей, бьющий из скалы, не пересох, а внизу, на самом дне котловины, прозрачный хрусталь превращается в темную непроницаемую воду, медлительную и сонную.
Янтарный канал не погиб.
— Братья? А-аа, братья… — Чернокожий абориген словно не понял вопроса. Затем его физиономию снова перекосило, ноги задрожали, и он рухнул ничком в рыхлый песок. — Они ушли, дом Саади. О-оо, они покинули меня. И младшие, и женщины младших! Они покинули меня и прыгнули в канал…
— Это очень плохо, — несколько растерялся Рахмани. — Я предполагал, что вы поссорились, но не ожидал от них такой глупости. Я предупреждал всех вас, что выход назад найти невозможно.
— Как невозможно? — удивился Вор из Брезе. — Почему это невозможно? Где это видано, чтобы канал не пропускал туда и обратно?
— Это видано именно здесь, — в тон приятелю ядовито произнес Рахмани. — Я предупреждал, что это не обычный канал.
— Снорри, а ты разве не знаешь, что канал пробил дом Саади? — утирая слезы, спросил Кой-Кой.
— Что-о?! — Водомер от изумления едва не потерял опору и не покатился вниз, к центру кратера, по скользким камням.
— Мы поссорились из-за младшей сестры Кой-Кой, — не поднимая лица от земли, плаксиво заныл перевертыш. — Я старший, меня все должны слушать, я им сказал. Они сказали, что раз тут неполная семья, значит, слушаться не будут… Они сказали, что им надоело два года торчать в сырости. Как теперь их найти, дом Саади?! Ведь на Хибре их снова узнают и скрутят…
— Скорее всего, они не на Хибре, — ловец Тьмы присел на корточки рядом с плачущим мужчиной. — Что вы натворили, Кой-Кой? Вам осталось потерпеть совсем немного. Я купил для вас участок земли со старыми соляными копями. Вы могли бы там рисовать свои узоры, и никто бы вас не тронул. Что вы наделали, Кой-Кой? Ведь мы собирались вместе в Рим, мы собирались прижать орден к стенке… Теперь остался только ты, единственный свидетель.
— Дом Саади, это правда? — почтительно вставил слово Два Мизинца. — Ты… то есть вы… Да что я несу, святая дева! Вы. Умеете. Пробивать. Янтарные. Каналы?!
— Да, Снорри, умею, — устало вздохнул Рахмани.
— А ты не знал, глупый паук? — сквозь слезы усмехнулся Кой-Кой. — Наша семья сразу поняла, кто такой дом Саади, а ты, насекомое, ха-ха-ха…
— За столько лет, — горестно прошептал Вор из Брезе. — Позор мне, позор! За столько лет я не догадался, что за человек рядом со мной… Простите меня, дом Саади, простите! Неужели я ругался… нет, нет, я хамил одному из… Но вы ведь не слепой, так? Дом Саади, вы ведь не слепой и не старый?!
— Прекрати, Снорри! — поморщился ловец. — Тебе прекрасно известно, что я служу огню. А будет ли мне даровано право стать одним из Учителей, это скрыто даже от самого Учителя… — Рахмани повернулся к перевертышу. — Кой-Кой, если они ушли, почему ты остался?
— Потому что я был уверен, что ты скоро вернешься. И кроме того… — Кой-Кой влюбленным взглядом окинул нехитрое хозяйство семьи — узкие делянки огорода, птенцов и козочек, которых в свое время принес сюда на своих ногах-ходулях Вор из Брезе. — Кроме того, я отвечаю за наделы и за пещеру. Мои рисунки еще не закончены…
— Боюсь тебя огорчить, дружок, — кашлянул Снорри. — Но мне сдается, что дом Саади и я в последний раз навещаем ваш чудесный вулкан. Я верно сформулировал, дом Саади?
— Все верно, Снорри. Я прямо сейчас отправляюсь на Великую степь. Кой-Кой, ты можешь остаться здесь, Снорри вывезет тебя в Брезе, или нырнешь в канал, когда пожелаешь. Но я не представляю, где ты вынырнешь. Я настроил канал на одно место… Ты слышал когда-нибудь о Леопардовой реке?
— Нет, дом Саади, — всхлипнул перевертыш.
— Н-да, это очень далеко… Тысячи гязов от ваших родовых пещер.
— А где такая река, дом Саади?
— На Великой степи, Кой-Кой…
— Мои братья тоже там, дом Саади? — с надеждой спросил перевертыш. — Мои младшие братья… Я догоню их?
— Э-ээ, позволь, я объясню тебе, — вклинился водомер. — Если это та самая Леопардовая река, возле которой мне, в свое время, довелось жить, вкушая пищу из рук прекраснейшей из женщин, выкупившей меня у мерзких охотников, высокой домины Марты…
— Снорри, заткнись, не то станешь пауком-инвалидом, — быстро проговорил Рахмани.
— Я всего лишь хотел заметить, дом Саади, что Леопардовая река коварна и смертельно опасна на всем своем течении, — невинно поправился Снорри. — Кой-Кой, твои бестолковые родственники, они… короче, они могли утонуть.
— Но…
— Это правда, Олаф, — Рахмани потрепал перевертыша по плечу. — Это правда. Там глубоко, очень холодно и камни. Скорее всего, они погибли. Я предупреждал вас, что нырять можно только рано утром, во время восхода, на четверть диска Короны. Тогда вынырнули бы в фонтане заброшенного города Скорпионов…
Пока единственный уцелевший семьи Кой-Кой переваривал трагическую новость, до Снорри Два Мизинца дошло, что старший друг их бросает.
— Дом Саади, дом Саади, ты же… вы же говорили, что мы будем вместе, что мы не расстанемся.
— Беги домой, Снорри, — Рахмани развязал тесемки рюкзака, вытащил тяжелый пакет. — Возьми Олафа на спину. Слушай, ты сумеешь спрятать его лучше, чем я. Вот это — вам пополам. Где искать покупателя, тебя не надо учить.
— Это же… это же Камни пути, господин. Это огромные деньги, дом Саади.
— Это мертвые Камни, мне их не разбудить. Их уже никто не разбудит, Снорри, но ты выручишь за них несколько тысяч. Хватит денег, чтобы одеть нашего друга и раздобыть для него паспорт. Я уверен, что ты спрячешь его в Брезе…
— Дом Саади, я никуда не уйду отсюда! — встрепенулся Олаф; костяные амулеты запрыгали на его впалой груди. — На Зеленой улыбке я сгину, я не могу жить в городе. Возьми меня с собой, дом Саади! Вдруг мои глупые братья не погибли в реке?
— Взять тебя с собой? — опешил Рахмани. — Но ты не представляешь, куда я направляюсь. Ты не умеешь плавать, мне придется сразу же спасать тебя… Ладно, это ерунда, но что ты будешь делать в джунглях?
— Зато я знаю, куда направляется дом Саади! — Снорри Два Мизинца уложил свое длинное прямое брюшко на камни и стал похож не на паука, а скорее на задумчивого кузнечика. — Он одержим идеей отнять живой Камень пути у прекрасной домины…
— Снорри, заткнись!
— Дом Саади, я не могу просто так взять и вернуться в Брезе, — хмыкнул водомер. — Ты сам говорил, что ребята в Гильдии спят и видят меня на виселице! Кроме того, доминиканцы могут вернуться. А вдруг они запомнили меня на берегу? Мне даже страшно представить, что со мной сделают добрые горожане…
— Я тоже пойду с тобой, — уперся волосатый перевертыш. — У меня больше нет семьи, дом Саади. У меня есть только ты, и… и это тупое насекомое.
— Провались ты, вонючка, — отвернулся водомер. — Дом Саади, не бросать же его одного! Он честно сторожил Янтарный канал, мы не можем его бросить!
— Хорошо, хорошо, мы нырнем вместе, только замолчите оба! — потребовал Рахмани. — Снорри, ты сам понесешь Олафа, у меня должны быть свободные руки. А теперь не мешайте, мне надо слушать время…
И шустро полез вниз, цепляясь за острые выступы породы.
— И не надейся, что я тебя понесу по суше! — вполголоса заявил приятелю Снорри.
— Выходит, ты до того проворовался, что тебя хотят прирезать твои же дружки? — в тон ему ответил Олаф. — Снорри, а ты уверен, что там везде глубоко? Насколько там глубоко? Я видел две реки, и обе были маленькие, я бы не смог там утонуть…
— Кой-Кой, эта река глубокая, я тебя уверяю! Ах, дьявольщина… — пробормотал вслед ловцу водомер, пытаясь почесать чешуйчатый затылок одной из задних ног. — Дьявол во плоти, вот кто он.
— Вы намерены застрять тут оба?! — снизу прокричал Рахмани.
Пока они торопились следом, переругиваясь и вздыхая по поводу светлых времен, когда в мире не обижали замечательных водомеров с Суматры и мудрейших художников-перевертышей, умевших заманивать путников в переплетения плоских линий, Рахмани следил за янтарными блестками, всплывающими из глубины пруда.
По ту сторону билась о пороги Леопардовая река. И где-то на камнях Леопардовой реки купалась в ледяной радуге Женщина-гроза. Ее кожа отливала расплавленной медью, а в волосах могла заблудиться даже ночь. У нее за пазухой грелся Камень пути, но ловец шел не за Камнем…
— Дом Саади, а ты так и не снимешь платок со рта?
— Позже, — прошептал Рахмани, и шагнул в темноту. — Позже…
И прохладные воды сомкнулись над его седеющими кудрями. Янтарный канал встретил ловца неласково, но Рахмани был к этому готов. Он почувствовал, как в воду плюхнулся Снорри со своим приятелем на руках; Кой-Кой старательно зажимал нос и уши. Затем звуки пропали, как они всегда пропадают в глубине; наступила полная дезориентация, исчезли верх и низ, тело стало весить не больше волоска, и волосок этот, мотаясь из стороны в сторону, кружил посредине сужающейся янтарной воронки…
Рахмани заранее набрал в грудь воздуха, поскольку никогда не известно точно, как долго продлится переход. Одно дело — старинные Янтарные каналы, скрытые в мелких озерах, вдали от морей, от вулканов, смерчей и прочих природных неурядиц. Вокруг таких каналов возведены дворцы, их ложи убраны в мрамор, построены ступени и навесы, вымощены подъездные дороги и покрыты изразцами башни сборщиков податей. В таких местах возникают постоялые дворы, разбиваются парки и селятся торговцы всех мастей. Недаром считается, что столица Горного Хибра, город с миллионом жителей, город ста мечетей, Джелильбад, вырос вокруг Янтарного канала, по которому еще в годы правления Кира дети Авесты водили свои караваны на Великую степь. Джелильбаду в этом смысле повезло: там целых три больших канала.
Только на месте Джелильбада на Зеленой улыбке течет полноводная, илистая река, и тамошним строителям пришлось немало потрудиться, чтобы обеспечить караванам надежный спуск к воде. Зато в таких старых каналах одновременно навстречу друг другу могут продвигаться сразу четыре потока людей, вместе с животными, осадными машинами и даже небольшими судами, уложенными на катки и колеса. Для погонщиков самое сложное — заставить животных войти в воду, хотя это только кажется водой, темной, с янтарными искорками, парящими внутри. Для удобства вьючным ламам, верблюдам и буйволам натягивают мешки на голову, со слонами гораздо легче, тем более легко с единорогами, а вот хищников лучше перевозить в клетках…
Рахмани отдавал себе отчет, что если лучезарному королю Ютландии или кому-то из ярлов станет известно о его способности находить каналы, служба в качестве ловца завершится навсегда. Ему придется бежать и пребывать в бегах остаток дней. Всякий владелец земли, обремененный короной и нечесанный, малограмотный барон желал бы иметь в хозяйстве колдуна, способного вскрыть ткань сущего. Янтарный канал, даже не на другую твердь, а соединяющий два соседних графства, немедленно начинал приносить прибыль. Тому, у кого в ручье или в искусственном водоеме внезапно появлялись янтарные блестки, оставалось только замостить близлежащую грязь и поставить стражу для сбора денег.
Саади распечатал немало каналов, почти столько же пришлось обрушить за собой навсегда, и в три раза больше он почувствовал, но проехал или проскакал мимо. У него начинало колоть виски и немели ладони возле тех мест, внешне совершенно непримечательных, где имело смысл пробивать канал. Достаточно лишь точно обозначить место, затем найти где-то воду, если воды в этом месте нет, вылить ее на землю и ждать. Если спустя три-четыре восхода вода потемнеет, загустеет, как каучук, и прекратит испаряться, значит, это уже не вода, а то, во что вода превращается, перетекая между твердей. Иные называют это кровью, текущей по янтарным сосудам всех трех планет.
Звучит поэтично, но одному лишь Премудрому известно, сколько сотен тысяч, если не миллионов жизней было отдано в войнах за право обладать входом в канал. Слепые старцы замолкали в ответ на вопрос, не лучше ли открыть людям все тайны. Учитель любил повторять нетерпеливому ученику, что все в мире идет именно так, как задумано…
За песчинку до того, как ловец начал задыхаться, глубокий янтарный блеск стал темнее, края воронки плавно раздвинулись, и его, точно камень из баллисты, швырнуло в яростную пену Леопардовой реки. Рахмани немного волновался, что выкинет в заброшенный город, на тысячу гязов южнее поселений раджпура, поскольку неустойчивый канал, пробитый в самом центре огромной водной страны, не всегда можно было точно сбалансировать.
Но вместо мрачных обветренных сфинксов и следов скорпионов, он с радостью увидел над собой изумрудный шатер джунглей, скачущих по лианам макак и следы костров на дальних острых скалах. Там когда-то обороняли свои деревни воины раджпура, но времена междоусобных стычек давно прошли. Их бывшие противники, бадайя, вели оживленную торговлю мелочами вдоль Шелкового пути, отправляли детей учиться на Зеленую улыбку, а работать — на Хибр, мир изменился…
Ловец не без труда вытащил в прибрежную осоку Олафа, пока Снорри пытался пробежать на своих ходулях по горной реке. Два Мизинца едва не сломал себе шею и пару конечностей, после чего пыла у него заметно поубавилось.
— Как же мы найдем вашу женщину, дом Саади? — Вор из Брезе жадно втягивал ноздрями терпкий насыщенный цветочными испарениями воздух родной тверди. — Нам придется нанимать нюхача, чтобы выудить ее след.
— Она сама придет сюда. Смотри, видишь? — Рахмани показал промокшим нелюдям на тонкую, полузаросшую тропу, ведущую к навесному мостику через реку. За навесным мостом, после очередного бурлящего порога, укрепленного плотиной, просматривались домики на сваях, перевернутые лодки и несколько пасущихся свиней, поджарых, как ездовые собаки. Здесь пахло совсем не так, как в нагретом влажном вулкане, затерявшемся в Кипящем озере. На Великой степи хотелось вдохнуть и задержать дыхание, чтобы прелестные ароматы впитались в легкие…
— Марта совсем недавно распечатала канал, который я ей подарил. Он гораздо выше по течению… — Рахмани вздохнул, освобождаясь от мокрой одежды. — Но про это место я ей не рассказывал. Олаф, я хотел бы попросить тебя об услуге. Ты не мог бы залезть на дерево повыше и взглянуть? Только сделай так, чтобы тебя не узнали…
— Это можно и не говорить, — обиженно отозвался перевертыш и скользнул вверх по ближайшему стволу. — Я не знаю, та ли это женщина, которую ты ищешь, дом Саади, но вдоль берега сюда скачет центавр… ого… гм…
— Центавр?! Что там еще?
— Истинный фессалиец и очень высокого ранга. У него плюмаж на шлеме и всюду серебро. На спине у него парень, вроде пьян или раненый, качается во все стороны, и женщина. Очень далеко, дом Саади. Я вижу только, что брюнетка, и что держит на шее… ох ты!
— Что она держит?! Говори же!
— Погоди, дом Саади. Центавр остановился у ручья, переходит вброд… Ага! У нее на шее нюхач, живой нюхач! Она держит его, как ребенка!
— Это она! — Рахмани повеселел, хлопнул в ладоши, напугав подобравшихся слишком близко птиц. — Я верю, что это она. Мы успели, мы выиграли у нее восход!
— Нюхач нас учует, дом Саади.
— Не учует. У меня есть такие снадобья, что нюхачу будут всюду мерещиться тигры. Правда, недолго действует…
— Дом Саади, а что ты будешь делать, когда отнимешь у нее Камень? — задал самый главный вопрос Снорри.
— Я оживлю его. Прямо здесь.
— Но как мы попадем на четвертую твердь?
— Мы?! Очнись, Снорри. Тебе-то зачем рисковать?
— Я потерял работу, потерял уважение и состояние, дом Саади. Извини, но это ты… это вы виноваты. Раз так, возьмите меня с собой. Больше мне нечего тут делать. А там… Я буду вашими ногами, вашим советчиком…
— И меня, дом Саади, — пискнул с ветки Кой-Кой. — Я увидел эту реку… Сомневаюсь, что мои братья выплыли…
— Дом Саади, а что ты будешь делать, если она не отдаст тебе Камень?
Вот оно! Рахмани пригладил седеющие кудри. Если она не отдаст Камень…
Дальше ловец не мог говорить.

29
ВОИН И ГРОЗА

— Что случилось с твоим лицом, воин?
— Поранился…
— Тебе идут седые кудри, Рахмани.
— Ты стала еще красивее, Женщина-гроза. 
Рахмани танцевал на бесконечной нити маятника. Как никогда, ему хотелось жить. Он танцевал, чтобы успеть перехватить заряд ее любви и ее ненависти. Самая лучшая женщина его страданий посылала ему удары своих улыбок. Рахмани танцевал, неуловимо двигая корпусом, рассыпая фантомов пригоршнями, и отражал ее улыбки глазами. Один лишь смех ее мог ослепить, как осколки разбитого зеркала, поэтому Рахмани держал глаза наполовину прикрытыми.
— Ты отыскал то, что искал, Рахмани?
— Мы ищем одно и то же, Марта.
— Раньше ты охотился за утерянной честью. Саади переместился трижды и трижды оставил вместо себя бестелесных кадавров, чтобы те вместо него ловили горлом возникающие из воздуха кинжалы.
— Честь не утеряна, Марта. Она подобна кристаллу, растущему в раковине. Можно раздробить тысячи кристаллов, но всегда вырастают новые.
— Объясни же мне, я не понимаю, — Марта Ивачич тоже начала медленное вращение. Ее смоляные глаза впивались в серые выцветшие глаза возлюбленного, ее руки ласкали пустоту столь быстро, что обычный человек давно бы уснул от навязчивых повторений ритма. Обычный, но не ловец Тьмы, не ученик Слепых старцев.
— Я жил с дикими венгами, — задумчиво начал Саади. — Венг будет оскорблен, если путник, пришедший из ночного бурана, откажется разделить постель с женой хозяина иглу… Я делил кров и пищу с горцами Пехнаджаба. Эти гордые люди будут преследовать тебя неделю и непременно убьют, если ты осмелишься ударить камчой чужую лошадь… Я плавал за черным жемчугом с пигмеями Плавучих островов. Ты видела их. Меня хотели зарезать за то, что я не женился на одной из дочерей их смешного царька. Эти дочери намазывались жиром хищных рыб и оттягивали себе гирями нижние губы, так им казалось красивее…
Я ходил с караванами через ущелья Дебрека и менял там шишу на женщин. Честь этих людей в черкесках, с завязанными лицами, совсем не такая, как у детей Авесты. Их честь — в обмане, но она тоже вызывает уважение. Для них нет дела праведнее, чем обмануть иноверца… Еще раньше я делал кое-какую работу для князя Василия, русса с Зеленой улыбки. Я увидел, как руссы бросают насущные дела, чтобы посидеть с больным, как они кидают хлеб осужденным в кандалы…
Краем глаза Рахмани следил за разлегшимся на берегу центавром. Он был очень опасен, но ранен и устал. Груда мяса.
— У них тоже своя честь? — со странной улыбкой кивнула Красная волчица. — А я встретила сотню закатов в стране Хин. Там женщины не поднимают глаз, а мужчины больше всего боятся быть смешными. Среди пустынников Карокорума высшим благом считается кормить гостя, пока у него не случится заворот кишок. А в Бухруме мне приходилось крутиться среди заносчивых павлинов, для которых верно разместиться за столом — это такое сложное дело, сложнее многослойного торта, который умеет делать мой муж…
Рахмани и Женщина-гроза рассмеялись вместе. Но не прекратили танцевать.
— Ты сама ответила на вопрос, — сказал ловец. — Мы можем рассуждать о чести бесконечно, но от этого она не превратится в сияющий кристалл.
— Как же тогда быть? — уже без улыбки спросила Красная волчица. — Ты потратишь всю жизнь на поиски верной грани?
Ее голос на долю песчинки дрогнул, вызвав в сердце ловца эхо мертвых надежд. На долю песчинки он увидел все сразу — поросший ковылем просоленный морской обрыв, изъеденный ласточкиными гнездами. Разогретый лучами Короны уютный домик, звенящий от сверчков, ночной сад с оброненными детскими игрушками. И ее губы, пахнущие дикими ягодами и дикими желаниями.
Все это мимо, напомнил себе Рахмани, и дрогнувшее нечто в ее голосе погасло.
— Что случилось с твоим лицом, воин? — оттачивая кружево ложных выпадов, повторила Марта. — Я хочу вспомнить твои губы.
— Позже, — повторил Рахмани, переступая с одного камня на другой.
— Порой жадный мясник так долго прячет мясо от людей, что оно достается червям, — мурлыкнула Женщина-гроза.
— Твоя настойчивость в любом случае найдет награду. Если моя душа ненароком покинет тело, ты успеешь поцеловать меня в теплые губы.
— Мне не нравятся твои шутки, воин. — Женщина-гроза несколько раз перепрыгнула с одного мокрого валуна на другой, старательно смещаясь так, чтобы свет Короны оставался у нее за спиной.
Двое танцевали на самой середине реки, на крошечном, прозрачном пятачке, за сто локтей до первого порога. Издалека могло показаться, что двое порхают, как вечерние бабочки в брачный период. Одна бабочка — легкая, гибкая, чем-то похожая на пантеру, с заколотой черной гривой, с кожей цвета густого топленого молока, с лезвиями в рукавах. Другой — чуть выше, худощавый, широкий в кости, но такой же подвижный, с искрами на ладонях, в слишком свободной светлой одежде, настолько свободной, что невозможно угадать, где окажется его тело в следующий момент.
Женщина-гроза краем глаза следила за водомером. Он висел вверх ногами на толстой ветке, прямо над рекой, и не слишком ловко притворялся невинной корягой. Женщина-гроза как-то видела, как взрослый водомер одним стремительным ударом ноги разрезает человека пополам, поэтому не слишком доверяла их слащавой дремоте. Больше всего ее потрясло то, что это был паучок, которого они с Рахмани выкупили в незапамятные времена. В те времена, когда им нечего было делить.
Все сбывалось, и все пути вели к водопаду над Леопардовой рекой…
Совсем недавно Кеа сообщила, что неподалеку прячется еще один, тоже не подарок. Один из самого опасного колена «глаз пустоты». Он мог даже притвориться водой.
— Что с Зораном, Женщина-гроза? В яме он мог подхватить одну из местных лихорадок. Я хотел бы взглянуть на него поближе…
— В нем уршад.
— Не кидайся попусту словами!
Они в сотый раз переместились, пробуя невидимыми клинками воздух, шинкуя его мелкой лапшой вместе со смыслами невысказанных фраз. Мятый, ветреный вечер просыпался над рекой, светляки кружили, как раздувающиеся бальные платья, потерявшие своих красоток, вязкий туман упорно карабкался на заболоченные берега. Далеко внизу, за тройной грядой порогов, светились огоньки в хижинах народа раджпура.
— Твой друг умрет завтра утром, Рахмани. Я говорю правду.
— Тогда зачем ты повезла его с собой? На что ты надеешься?
— На Камень.
— Что-о?!
— Именно так. Отойди с дороги, Рахмани. Я спущусь к Матерям, оживлю Камень и попытаюсь взять Ивачича с собой. Если все это правда… Если на четвертой тверди живут добрые мудрецы, они убьют уршада…
Рахмани пробежал шесть шагов, отталкиваясь от мелких водоворотов, удерживая брата-огня у самых запястий. Он видел Зорана Ивачича две песчинки, но этого хватило, чтобы начать вспоминать поминальные молитвы. Болезнь выжирала крепкого мужчину изнутри, губы Зорана и глаза припорошило белым налетом, он смотрел в небо и хватал пальцами пустоту, словно тянул на себя саван…
— Твои сестры не оживят его. Как не оживили и одиннадцать предыдущих камней, которые закопаны у вас на поляне Посоха.
— Откуда тебе известно?..
— Тебе недостаточно Камня, Женщина-гроза. Тебе нужен глубокий Янтарный канал.
— Я знаю. Я попытаюсь успеть. Поликрит вывезет нас к заброшенному городу Скорпионов, мы нырнем там… — Черная пантера неотрывно следила за глазами противника и метнула кинжал вперед в ту долю песчинки, когда ловец моргнул.
— Там не получится. Чтобы попасть на четвертую твердь, нужен особый канал. Очень глубокий. Можешь поверить Слепым старцам.
— Я снова должна тебе верить, хитрец? Мы найдем другой канал, поглубже!
— А если не успеете? — фантомный кинжал вспорол грудь фантомному ловцу. Настоящий ловец Тьмы уже балансировал на соседнем камушке.
— Тогда я сама оборву его мучения.
— Ты собираешься нырнуть в фонтан в компании с центавром и нюхачом?
— А что ты предлагаешь, воин? Не жалей меня, подними платок, и все будет кончено. Я знала, я видела во сне, как мы деремся на этих камнях…
— Все возвращается, и ты вернулась домой, Женщина-гроза. Центавр — хороший попутчик, если у вас одна цель, а я догадываюсь о его целях…
— Он хочет вывести всех фессалийцев на четвертую твердь.
— А насчет второго попутчика я бы трижды подумал.
— Нюхач мне пригодится. Ты так рассуждаешь, будто я уже попала в канал.
— Ты не попадешь в канал, пока не услышишь правду. У центавров те же проблемы, что и у прочих разумных на твердях мира. Нюхач — это совсем другое, хотя пытается притворяться родным и близким… — Ловец вытолкнул из себя сразу два миража, человека и ящера. Пока ящер щелкал пастью перед лицом Марты, мешая ей следить за соперником, Рахмани издалека, несильно, ужалил нюхача огненным шаром. Кеа заверещала.
— Не трогай ее! Да, она служила хинцам, а теперь служит мне, ну и что?! Я обещала ей найти здесь мужа и найду! Как будто ты не знаешь, как ведут себя нюхачи. Они вечно цепляются за человека…
— Марта, нюхачи — это совсем не то, во что все верят! У них нет родни, у них нет никого, кроме пигмеев, которые всего лишь охрана. Выслушай меня, это важно… Они родня уршадам.
— Воин, мне даже нечего возразить, настолько это глупо…
— Глупо? Пусть так… Но спроси свою желтокожую подружку, как ей удалось так ловко втереться к тебе в доверие? Спроси ее, зачем гончары подарили ее тебе? Спроси ее, кто на самом деле командует в Срединном царстве — мандарины императора Чи или покорные, послушные нюхачи?!
— Что ты несешь, Рахмани?
— Так спроси ее сама! Спроси, зачем нюхачам на четвертую твердь? Спроси ее, что она знает про меня! Ведь она наверняка чует, кто я такой!
— Кеа, я жду! — Красная волчица отбила две атаки пылающих шаров, с трудом сдержав стон. Она спросила себя, будет ли завтра лечить ожоги, полученные сегодня, и втайне рассмеялась своим заботам.
— Он не врет, Женщина-гроза… Совсем недавно мы подчинили Срединную империю Хин… Но людям от этого не плохо, госпожа. Люди довольны, они не догадываются. Они счастливы, госпожа, нам ведь немного надо. Нам нужны уход, тепло и условия для наших малюток… — После слов, произнесенных нюхачом, центавр Поликрит еле сдержался, чтобы не сбросить ее в воду.
— Так ты… Ах ты мокрая гусеница! — Домина Ивачич произнесла еще несколько фраз, сразу на нескольких языках. Услышав столь витиеватые ругательства, Кой-Кой даже перестал притворяться корягой. Он потерял нужный цвет и в изумлении выпучил глаза. — Так ты втерлась ко мне в доверие, чтобы пролезть на четвертую твердь?! — Острие невидимого кинжала рисовало вензеля в пальцах волчицы. Еще миг — и желтый ленивец, стоивший десятки тысяч драхм, отправился бы по вечной дороге предков.
— Я помогала тебе, высокая домина!
— Она не врет тебе, Марта, — рассмеялся Рахмани. — Народ императора Чи действительно не страдает. Но нюхачам нужно все больше. Их дальние родственники, уршады, избрали иную тактику, поэтому их все ненавидят. Их убивали и будут убивать повсюду. Нюхачи хитрее, они выбрали любовь…
— А теперь ты спроси воина, Женщина-гроза, отчего от него пахнет сургучом, индиговыми чернилами, сигарами Пале-Рояль, фиалковыми духами и вином Шато? — пролаяла с берега Кеа, на всякий случай укрывшись за спиной лежащего центавра. — Раз он знает так много, пусть расскажет и о себе! Пусть расскажет о тайной когорте Римского прокуратора, где успел заслужить три серебряные бляхи! Пусть расскажет о том, сколько дукатов тратит прокуратура на подкуп морских центавров, чтобы те снизу травили наши Плавучие острова! Пусть расскажет о лаборатории в подвале Кенигсбергского университета, где он препарировал моих сестер!
— Рахмани… — Красная волчица замедлила танец. — Скажи, что она врет!
— Она тоже не врет, Женщина-гроза. Мы вместе наблюдаем случай, когда у каждого из присутствующих своя честь и своя любовь, иными словами — своя система истины…
— Ты резал нюхачей?
— Не только. Я резал уршадов и убедился, что они приходятся дальней родней нюхачам. Но для цивилизации они опасны одинаково…
Бывший гиппарх до этого тихонько перебирал струны кифары и с крепнущим интересом следил за поединком на воде. Он обещал Женщине-грозе не вмешиваться и честно соблюдал обещание. Правда, он дал себе зарок, что вмешается, если у Женщины-грозы начнутся серьезные проблемы, но то, что он наблюдал, меньше всего походило на драку. Бывшего гиппарха не оставляло ощущение, что встретились два давних родственника, очень близких и весьма обиженных друг на друга, накопивших сто тысяч упреков и нашедших, наконец, повод их выплеснуть. После выступления Кеа Поликрит ощутил необходимость немедленно осушить кувшин вина. Все перевернулось дважды в его солдатской голове. Или даже трижды.
— Что же мне делать, воин? — оскалилась Красная волчица. — Убить нюхача?
— Нет… Они не виноваты, они просто другие. Их занесло на Великую степь вместе с семенами уршадов, сотни тысяч лет назад. Их занесло, как споры, из бездны сущего, из бархатных полей, где распускаются кометы и цветут огоньки звезд. Они не способны существовать сами и не способны сами себя обеспечить, поэтому нашли себе пигмеев. Они приспособились, стали размножаться и поняли, что погибнут на маленьких Плавучих островах…
— То есть… Они сами рады, что мы их воруем?
— Да. Им нужна была вся твердь, а теперь им нужны Хибр и Зеленая улыбка.
— А уршады?! Ты врешь мне, воин, ты запутываешь меня! Ведь уршады сами убивают нюхачей! Уршады — это злобные бесы, а эти желтые… они никому не причиняют вреда…
— Он не врет тебе, Женщина-гроза.
Это проскрипела Кеа. Она говорила тихо, но все услышали. Дрожащий Кой-Кой замер на валуне. Снорри едва не свалился с ветки в реку. Центавр попытался взглянуть на нюхача обоими глазами сразу и чуть не вывернул шею. Кеа неловко взобралась Поликриту на спину, хватаясь толстыми клешнями за ремни и веревки, и уселась там, отдуваясь после трудного пути.
— Он не врет тебе, госпожа. Этот человек… Я узнала его по запаху. Он двурушен, но честен, домина. Он служит Слепым старцам и служит императору Зеленой улыбки. Мне давали понюхать воздух из приемной прокуратора. Он пахнет так, домина, этот человек. И он… он влюблен в тебя, домина.
— Ты… Ты… — Марта не находила слов, слезы трепетали на ее ресницах. — Ты выполнял приказы прокураторов? Ты состоишь в тайном сыске Рима?!
— Это так, Женщина-гроза. Слепые старцы послали меня в Рим много лет назад. Император заинтересован в ослаблении монашеских орденов, ему нужны люди вроде меня… Все не так одномерно, волчица, и вчерашние враги становятся попутчиками… Император боится, что доминиканцы и ткачи Августина объединятся в стремлении вернуть инквизицию. Пока в Порте неспокойно, кланы воюют друг с другом, зато на Зеленой улыбке мир среди королей…
— Он не врет тебе, домина, — крикнула со спины центавра Кеа. — Он служит в тайной когорте, мне давали нюхать таких людей. Я отличу их за милю… Он служит в тайной когорте прокуратора, они поддерживают светскую власть и ослабляют церковь…
— Он не врет, как же! — в бессильной злобе передразнила Красная волчица. — А откуда мне знать теперь, что ты не врешь, отродье уршада?!
— Марта, она не уршад, — Рахмани незаметно завел руку с ножом за спину, чтобы при необходимости одним движением перерезать завязки своего платка. Он с тревогой чувствовал, как улыбка, та самая улыбка пустынника, подбирается изнутри, вдоль трахеи, собираясь выплеснуться в мир. — Марта, она лишь родственник уршада. Те так же любят паразитировать, но равно опасны для всех… Да, я служу в тайной когорте прокуратора. А как иначе я добился бы своего места ловца? Мне нужны были связи, связи на самом верху, в Риме! Мне нужно было спокойно искать подарки Тьмы и передавать их детям Авесты, для этого пришлось продать свои умения.
Если хочешь знать, я продался всем сразу! Да, я выполнил немало темных дел для ткачей, для монахов Августина и папских кардиналов… Я воровал колдуний, я нанимался к ярлам, чтобы снять сглаз и отвратить дурные наветы, я возвращал нунциям мощи их господа, похищенные неверными… Римские прелаты до вчерашнего дня считали меня своим агентом, а прокураторы верили, что я служу только империи и готов лично зарезать всех епископов и кардиналов, лишь бы не допустить новый крестовый поход…
— Что же случилось вчера, воин? — Красная волчица плясала на самом краю водопада, окружив себя семицветными прозрачными кавалерами. Радуги смеялись и обнимали ее неугомонные колени.
— Вчера я предал тех и других — ради главного.
— И что же главное, воин? — затаила дыхание Красная волчица.
— Главное у меня на ладони, Женщина-гроза. Это шестнадцатый огонь, который позволит оживить твой Камень.
— Кой-Кой, я тебе говорил, вонючий хамелеон! — завопил Снорри, с риском для жизни раскачивая ветку. — Я говорил тебе, что у дома Саади всегда найдется козырь!!
— Шестнадцатый огонь? — Центавр вскочил на ноги, отчего Кеа едва не улетела в кусты. — Я слышал об этом, Женщина-гроза! Но это сказки, смешные легенды огнепоклонников…
— А что потом? — отмахнулась от центавра Марта. — Что потом, Рахмани?
— Потом я пробью новый канал. Прямо здесь, под струями водопада. Нам нужна глубина, большая глубина. Мы уйдем все вместе. Мы вместе уйдем на четвертую твердь. Мы вместе будем искать лекаря для Зорана.
— А разве ты желаешь ему выздоровления? — Ее глаза окутывали ловца тягучим медом. Красная волчица перешла на лающий прусский диалект, чтобы их замершие в вечернем сумраке попутчики слышали только звуки. То, что скрывалось за взглядами дерущихся на воде, принадлежало только им.
— А разве я могу желать тебе горя, Женщина-гроза? — Ловец тоже ответил на языке университета.
— Чем ты поклянешься?
— Своей любовью к тебе.
Впервые за сотни малых и длительных схваток Женщина-гроза потеряла равновесие. Она едва не свалилась в любимую реку своего детства.
— Почему ты не показываешь свое лицо, воин? Ты не хочешь убивать меня?
— Моя улыбка не убьет тебя. Вы все неверно понимаете сущность продавцов улыбок. Они продают не смерть, а желание. Если я улыбнусь тебе, ты…
— Я влюблюсь в тебя до изнеможения, как школьница? — Красная волчица впервые позволила себе смех. Рахмани услышал, как убийственные лезвия ее кинжалов с шуршанием возвращаются в ножны.
— Именно так, домина… — Рахмани отпустил фантомов и остался один. Он больше не прятался, он застыл на плоском валуне посреди говорливого потока.
— Теперь я верю тебе, воин… — Нежные пальцы пробрались под платок и ощупали его сухие губы. — Мы прыгнем в твой водопад вместе! И…
— Что «и»? Эй, что значит «и»? — уже в спину Марте простонал ловец.
— Это значит, что ты такой же дурак, как другие мужчины.

30
НА ПУТИ В РАЙ

Рахмани привел с собой паука.
Мой суровый любовник разыскал меня слишком быстро, гораздо быстрее, чем я рассчитывала. Кроме водомера, он зачем-то прихватил с собой это лохматое чудо… Я их видела раза три на невольничьих рынках, но никогда вблизи. Это был один из тех, кого матери Красные волчицы называют «глазами пустоты», или попросту «перевертышами». Нет такого зверя, птицы или рыбы на Великой степи, кто умел бы так прятаться, как перевертыши. Обитают они далеко на западе, у самых берегов левантийских, пресных морей, и большую часть жизни, насколько мне известно, занимаются крайне странным делом — они малюют клубки из трехцветных линий на стенах своих катакомб.
Говорят, что если клубок из линий нарисован верно, то есть над ним несколько дней или недель трудилась вся семья, то лучшего сторожа в норе не надо. Это и называется «глаз пустоты», на их потешном языке звучит красиво, но македонянам не выговорить. Любой вошедший в катакомбы, будь то злодей или честный рыбак с разбившегося корабля, упирался взглядом в «глаз пустоты» и каменел. Что при этом мерещилось случайному гостю пещер — никому точно неизвестно, поскольку нет тех, кто долго смотрел в «глаз пустоты» и остался после этого разумен. Торгуты мне рассказывали и совсем уж нелепые небылицы — о том, что в некоторых семьях перевертышей есть мастера, способные не просто повредить разум человека рисунками, но и втянуть человека внутрь плоского изображения, как втягивает нас порой в Янтарный канал. Долетали иногда рассказы и похуже, пострашнее. Якобы в некоторых семьях, занимавших главенствующее положение в лабиринтах пещер северного Арама, рождались юноши, способные не только заманить враждебных гостей в несуществующие пустоты, но и выманить оттуда такое…
Совсем не людей. Нечто такое, что потом никому не удавалось загнать обратно, и даже непонятно было, живое оно или нет, но к счастью, оно погибало само, успев покалечить массу народу, либо, напротив, пугливо забившись в угол. Мне сложно рассуждать о том, чего я не видела, это лишь слухи…
И всегда находились такие, кто готов был поклясться матерью и отцом, что видели людей, которые тоже видели людей, а те-то уж точно сами видели тех, кто наблюдал, как доверчивый путник простирает руки к голому, потрескавшемуся известняку и… проваливается в самый центр трехцветного клубка, словно зацепился носком за порог, перед натянутой пестрой циновкой. Особенно сильны в этом редком колдовстве так называемые семьи Кой-Кой, у них это нечто вроде религии, там мальчиков, отмеченных даром, с раннего детства отстраняют от общего труда, вручают мелки и позволяют месяцами искать свой собственный узор. Лама Урлук считал, что перевертыши из семей Кой-Кой в глубокой древности общались с богами, сошедшими с небес, и те научили шоколадных дикарей, как, не имея под рукой темной воды для Янтарного канала, создавать Янтарный канал из ничего. Из сухого мела, из сонного ветра, блуждающего в кавернах, из вечной мечты о довольстве и лени, ибо что есть рай, как не бескрайняя лень?
Но протекли неспешные века, ритуал застыл в памяти народа, вкупе с прочими нелепыми и жестокими правилами, вроде того, что жена убитого достается его младшему брату, а каждая девочка, достигшая четырнадцати лет, должна переспать со всеми мужчинами семьи, и иначе никак нельзя, ведь семья есть семья… Так что ритуал обучения мальчиков рисованию застыл, но никто не помнит теперь, что же делать с неведомым объемным миром, который открывается за «глазом пустоты», если это Янтарный канал, то куда же он ведет? И куда пропадают те, кто слишком настойчиво стремился прорваться в семейные гнезда, расположенные в глубинах катакомб? И что забыли перевертыши за долгие века, какое волшебное заклинание упустили, раз вместо гостеприимного рая открыли для мира лишь узкие створки совсем в другое место?
За это семьи Кой-Кой и отстреливают шейхи и халифы, при молчаливом согласии тамошнего сатрапа Александрии. Никому не по нраву иметь под боком тихонь, не только плохо платящих дань, но и способных выпустить из «глаз пустоты» демонов…
Мы держались за руки, стоя над обрывом. Внизу, в сотне локтей, вздымалась пеной река моего детства. Поликрит горячо дышал мне сзади в ухо и бормотал молитвы Дионису. Перевертыш просто икал от страха, обняв своего паукообразного дружка. Похудевшая от пережитого ужаса Кеа нервно восстанавливала запасы подкожного жира, уминая гору перезрелых манго.
— Как правильно зовут твоего коричневого слугу, воин?
— Он не слуга, он мой друг. Его зовут Кой-Кой.
— Так я и знала…
— Что ты знала?
— Неважно. Где мы будем искать канал?
— Мы уже нашли. Он здесь, в реке.
— Ты негодяй, Рахмани. Ты мог мне подарить этот канал, рядом с деревней.
— Тогда ты не увиделась бы с Зораном.
— И не встретила бы меня, — пророкотал центавр.
— Что-то мне совсем не хочется туда прыгать… — заглядывая в водопад, пискнул Кой-Кой. — Эй, насекомым, может, ты спустишься, проверишь, а?
— Каждого из нас, кто останется тут, будут пытать, а затем убьют, — с наслаждением перекатывая слова, сообщил Два Мизинца своему трусливому приятелю.
— Это означает, что мы должны прыгнуть вместе?
— Именно так.
— Отлично, — приободрился Кой-Кой. — По крайней мере, все становится гораздо проще. Раньше у нас был выбор, а теперь его нет.
— Теперь его нет, — как эхо, откликнулась Кеа. — Я чую, что не всем это нравится. Но нам суждено пройти этот канал вместе.
— А вынырнем ли мы с той стороны?
Мы снова, не сговариваясь, заглянули в пучину, и зеленая бездна рванулась навстречу, жадно ощупывая наши лица мокрыми ладонями.
— Красиво, там так красиво, — центавр ударил копытом. Мелкие камешки сорвались с кручи и беззвучно запрыгали вниз, пока не исчезли в облаках вечно поющих брызг.
Песчинкой позже мы, не сговариваясь, оглянулись назад. Гневливая луна ухмылялась над рдеющим горизонтом своим зубастым недовольным ртом. Отсюда, с утеса, казалось, что луна заглотила и пережевывает громадное алое полотнище, превращая его в серую рвань. Унылый закат терзал страну Вед, но серый цвет затмевал багрянец не по приказу ветра. Столбы пыли поднимались там, где по дорогам и без дорог мчались наши любимые, наши благородные и преданные враги. Они спешили остановить нас.
Из самых лучших побуждений. Ведь у каждого своя любовь и своя честь.
— Я полагал, что все будет несколько иначе… — Рахмани раскрыл ладонь. Синие огоньки догоняли друг друга.
— Да, у меня такое чувство, словно меня изваляли в грязи… Что это, воин?
— Это шестнадцатый огонь, редчайшее пламя, искра его жила внутри Камня пути. Дайте Камень, нам пора.
— И ты?.. — Я едва не задохнулась. Мне хотелось выдрать ему все волосы. — И ты мне не сказал, что умеешь такое?
— Прости меня, Марта. Еще вчера я не умел. И со старыми Камнями я не смог справиться… Я верил, что так будет лучше всего. Я хотел, чтобы ты вернулась в деревню к матерям…
Он принял у Поликрита Камень, несильно сжал между ладонями, и… о чудо! Мы все обрадовались и так громко хором вскрикнули, что вокруг заметались спавшие удоды и цапли.
— И ты прости меня, Рахмани. Я тоже думала не о себе…
— Я чую ящеров, они летят с юга, и они голодные, — Кеа тактично прервала слезливые излияния моих мужчин. — Кроме того, я чую запах личинок гоа-гоа-чи, которым бедуины Южного материка обожают скармливать своих пленных. Если мы не поспешим…
Рахмани крепко взял меня за руку. Его ладонь была горячей, теплой и доброй, как только что вынутый из тандыра лаваш. Камень пути ожил…
— Поликрит, следи, чтобы дом Ивачич не наглотался воды!
— Не беспокойся, я держу его крепко, домина!
— Рахмани, мне страшно! — Я выдавила эти слова с таким трудом, словно просила милостыню. Меня не пугали взрывы седых бурунов, меня не пугала ледяная изумрудная глубина. А смерть меня не пугала и подавно, ибо я видела на три песчинки вперед и чувствовала, что не умру. — А вдруг там совсем не то, что мы ищем?!
— Мне тоже страшно. — Саади обдал мне ухо своим обжигающим мужским запахом, смесью чеснока, гвоздичного масла, пота и того, вечно следующего за ним, точно шлейф королевского платья, запаха, принесенного из огненных пещер. — Мне тоже страшно ошибиться, Женщина-гроза. Но я надеюсь, что там живет счастье.
Мы соединили руки и прыгнули. С самого высокого утеса на правом берегу Леопардовой реки.
Что такое яростный прыжок летучей рыбы по сравнению с нашим прыжком? Ничто, ибо рыба ведает лишь голод, но не страсть. Что такое свободное парение орла над дымчатым горным кряжем по сравнению с нашим парением? Ничто, ибо орел лишь ищет свежей крови, но не свободы вечной. Что такое вольное порхание венценосных танцующих бабочек с Плавучих островов по сравнению с нашим танцем? Ничто, ибо бабочки ищут лишь краткого удовольствия, но не победы над временем…
Бездна раскинула навстречу свои жадные тугие щупальца, вырвала дыхание из груди, распластала нас, как куски сырого, кровоточащего мяса, но Камень пути оказался сильнее. За долю песчинки до того, как соленая воронка засосала нас и повлекла к убийственным подводным скалам, я нажала на выступ хрустального глаза, и глаз засветился спасительной бирюзой.
Янтарный канал открылся плавным изгибом, неторопливым вихрем, похожим на локон спящей русалки. Жгучий ультрамарин сменился мраком, как всегда случается при входе в канал, и тут же замерцали глубокие, бесконечно далекие янтарные грани. Они сливались в сплошную стену, в овальный тоннель, затем распадались на осколки, чтобы тут же снова обернуться нежнейшим нутром нежнейшего локона…
Меня выбросило из воды, как пробковый бакен на поверхность моря. Только это было не море, в первый миг мне показалось, что это даже не вода…
…Я заглатывала воздух и никак не могла надышаться, а в глазах моих продолжали рваться мелкие сосуды. Слишком долго я провела без воздуха, и легкие стали похожи на лопнувшие, объятые пламенем воздушные шары. В Янтарных каналах дышать невозможно, как и пошевелиться, это известно всякому ребенку. Канал несет тебя и выкидывает, и замечательно, если он открывается на мелководье. Тогда целы носильщики, и грузовые ламы, единственные из животных, кто легко переносит переход с одной тверди на другую. Однако так долго без воздуха мне страдать еще не приходилось…
Кто-то вынырнул рядом, потом еще кто-то, надсадно кашляя и ругаясь сразу на трех языках. Затем послышался знакомый каркающий кашель нюхача, нашей Кеа тоже пришлось несладко. Я барахталась в абсолютно черной и очень холодной воде, гораздо более холодной, чем та, в которую мы нырнули. Что-то касалось моего лица и ног, что-то проплывало мимо, похожее на обрывки ткани, и вдобавок к холоду здесь пахло…
Нет, сравнить не с чем. Здесь воняло удушающе, и несколько песчинок я боролась со рвотой, одновременно пытаясь восстановить ток крови в коченеющих ногах.
— Эй, сюда! — прогудел центавр. — Здесь сухо, ко мне!
Сухо там вовсе не было, но я сумела выбраться на широкий скользкий карниз. Я провела рукой — вся ладонь измазалась в ржавчине. Снорри вытолкнул перевертыша, тот отплевывался и стонал, как беременный кит. Нестерпимо воняло отхожим местом, брагой и еще чем-то неприятным. Этим невкусным здесь пахло, кажется, везде. Даже не пахло, а воняло.
Нефть. Прогоревшая нефть.
У меня все сильнее кружилась голова.
Наверху раздался какой-то мягкий шелестящий шум. Мы одновременно подняли глаза и, ручаюсь, одновременно поняли, где находимся. Мы сжались в кучку на площадке под опорой моста. Рахмани распечатали канал в реке, нам повезло, что так близко от волнореза. Я никогда в жизни не видела подобных монстров. Весь из железа, не меньше гяза в длину, он вольготно разлегся на четырех гранитных опорах. Но главное — не это. По центру одна из секций моста поднялась почти вертикально, это казалось немыслимым. На всем протяжении моста полыхали фонари.
Кеа стошнило. Песчинкой позже стошнило Снорри. Зоран лежал на спине и дышал с короткими всхлипами, его кожа стала совсем серой. Занимался рассвет, хотя очень низко над землей и над рекой быстро плыли почти черные тучи.
— Это… это и есть четвертая твердь? — хрипло спросил Поликрит. Он держался за сердце.
Серое. Я поняла, что здесь не так.
Здесь все было серое. Серая рябь воды, серые гранитные стены с вбитыми в них стальными причальными кольцами. Серые парапеты набережной, унылые склизкие ступени, по которым нам предстояло подняться. Выше гранитной набережной заглянуть мешал серый металлический забор.
— Рахмани…
Саади молча сжал мою руку. Смрадный пронизывающий ветер налетал дикими порывами, он приносил огрызки странных песен, шорох крысиных лап, плеск нечистот и храп миллионного города.
Они спали. Миллионы счастливых, миллионы любимых богов, ждавших нашего появления.
Они спали и не догадывались, что мы уже тут. Что Великая степь наконец-то нашла свою старшую, мудрую и всепрощающую сестру.
— Что там написано, Женщина-гроза? — Кеа указывала на громадные кривые буквы. Буквы трепетали вместе с серым ободранным полотнищем, растянутым, как парус, над мостом. Я не сразу сообразила, что язык мне знаком. Да иначе и быть не могло, ведь старшая сестра должна понимать своих глупых младших родичей. Там была изображена чудесная девушка, держащая в руке то ли диадему, то ли колье, какую-то драгоценность.
Буквы были знакомы, так пишут северные склавены на Зеленой улыбке и наши склавены с Великой степи, живущие в степях Дона, и севернее, до Гипербореи…
— Там написано… Дьявол, у меня слезятся глаза!.. — Глаза у меня не просто слезились, их хотелось вырвать и выкинуть, такая резь началась от грязной воды. Но что мне было до рези в глазах, до кусачего ночного ветра, до кислого на вкус дождя, если я прочла эти чудесные слова…
— Слушайте все! Там написано… О, духи, как я счастлива! Там написано: «Любишь — докажи!»
— Любишь — докажи? — как эхо, повторили водомер и его изменчивый приятель Кой-Кой.
— Замечательные слова, — всхлипнул Поликрит. — Их стоило бы выбить в мраморе. Я непременно сложу песню о том…
— Значит, мы не ошиблись! — Рахмани не выдержал и наконец-то поцеловал меня в губы. — Мы нашли ее, твердь любви. Здесь даже над мостами пишут слова о любви!
Я ничего не успела ответить моему суровому любовнику, потому что Камень пути внезапно заговорил. Очевидно, я случайно причинила ему боль. Хрустальный глаз запылал, из бирюзовой глубины всплыла женская улыбка, и вкрадчивый нежный голос произнес:
«Северо-Западный Мегафон приветствует вас! У вас восемь непрочитанных сообщений!»
— Невероятно… — прошептал Рахмани. — Кто этот Мегафон? Наверное, великий Слепой старец, раз он ждал нас заранее!
— А вдруг это их император? — задрожал Снорри. Он, видимо, тоже слегка понимал речь руссов, в Ютландии ведь их полно. — Мы здесь прохлаждаемся, а величайший повелитель всего северо-запада не спит ночью, ожидая нас!
— Иди первой, Женщина-гроза! — склонил голову Саади. — Ты заслужила это.
— Да, веди нас… веди нас. Иди первая, высокая домина! — Мои друзья, мои любимые родичи расступились, пропуская меня к вертикальной железной лесенке, уводившей в чрево моста. Кислые капли шлепали меня по голове, далеко наверху, громыхая и шипя, проносились диковинные экипажи счастливых подданных Северо-Западного Мегафона.
Я схватилась за ржавую гудящую перекладину и начала взбираться наверх. Навстречу любви и счастью.